А началось все со зрелища женского тела, разложенного на Форуме. Ни один сенатор, глядя на трибуну в тот летний день, спустя 573 года после падения монархии, не остался бы в неведении относительно этой истории. Лукреция, благородно воспитанная, благородно вышедшая замуж и женщина безупречной добродетели, была изнасилована сыном Тарквиния. Позвав своего отца и мужа, она рассказала им о нанесенном ей оскорблении, а затем зарезала себя. Ее родственники, "для которых причина самоубийства Лукреции была большей причиной стыда и огорчения, чем само самоубийство",5 взвалили ее тело на плечи и отнесли на Форум. Там, привлеченная шокирующим зрелищем, начала собираться толпа. Ярость из-за того, что со свободнорожденной женщиной обращались как с рабыней, охватила город. Возмущенный и оскорбленный римский народ поднялся на защиту своей свободы. Таким образом был создан суровый прецедент. У римлянина, столкнувшегося с рабством, было только два реальных выхода: либо покончить с собой, либо убить человека, который сделал его рабом.

И теперь, на том самом месте, где тело Лукреции было выставлено на всеобщее обозрение почти шестьсот лет назад, перед взорами собравшихся людей лежал труп другой женщины. Какой урок преподали эти вторые похороны? Конечно, имя умершей женщины – Поппея Сабина – несло в себе нечто большее, чем намек на античную добродетель. Сабиняне, деревенский народ, населявший поля и предгорья, простиравшиеся к северо-востоку от Рима, были первыми участниками восхождения римского народа к величию. Нума Помпилий, например, был сабинянином. Уединиться на сабинскую ферму было мечтой каждого пресыщенного горожанина. Сабин по-прежнему служил синонимом честных крестьянских ценностей. Однако предки Поппеи давным-давно оставили скотный двор позади. Ее дед занимал должность консула в том же году, что и его собственный брат. Ее отчим и сводный брат также служили консулами. Сама Поппея – хотя, естественно, как женщина, не имела права занимать должность магистратуры – в конечном итоге стала более знаменитой, чем кто-либо из них. Ей не меньше, чем ее мужу, нравилось, когда о ней говорили.

Она, безусловно, была женщиной со многими чертами характера. "От своей матери, самой известной красавицы того времени, она унаследовала и внешность, и известность".6 Она была невероятно умна. Богатая и хорошо воспитанная, Поппея вела себя на людях с достоинством, подобающим римской матроне. Это, однако, никак не помешало ей стать объектом лихорадочной фантазии. Ее привычка наполовину прикрываться вуалью на публике была истолкована не как проявление скромности, а как поддразнивание. Римляне были народом, склонным к сплетням, и Поппея устроила им выходной. Она подковала своих мулов золотом. Она купалась в ослином молоке. Она была столь же неразборчива в связях, сколь и горда. Правда это или нет, но эти слухи никогда бы не разгорелись так сильно, не будь ее харизмы и сексуальной привлекательности. Женщины хотели быть ею; мужчины хотели спать с ней. И теперь она была мертва. Приведенной в порядок на Форуме Поппеей, возможно, и была Поппея, но новой Лукрецией она не была.

Что же тогда она там делала, эта женщина, провозглашенная богом, вечно прекрасная, Венера Сабина? Сенаторы в траурных тогах собрались на Форуме в тот летний день не по своей воле, а повинуясь воле ее мужа. Вот уже почти одиннадцать лет император Нерон Клавдий Цезарь Август Германик был признан римским народом как Принцепс: Первый гражданин. Название имело древние корни. Какими бы раздражительными и подозрительными ни были великие люди республики, тем не менее, когда это было абсолютно невозможно отрицать, гражданин с особенно выдающимися достижениями мог быть признан принцепсом. Это звание никогда не было официальным и неизменно вызывало горькое негодование. Гражданин должен был спасти римский народ от какого-нибудь ужасного внешнего врага, или обеспечить ему впечатляющие завоевания, или послужить особым образцом порядочности, чтобы получить этот титул. Однако Нерон не сделал ничего из этого. Хотя среди римской элиты глубоко укоренилось представление о том, что ответственность соответствует возрасту и что молодежи доверять нельзя, впервые он был провозглашен принцепсом в нежном возрасте семнадцати лет. Сенаторы, далекие от того, чтобы морщить носы от этой экстравагантной похвалы, вместо этого поспешили наделить его целым рядом юридических полномочий. Почести, прерогативы, священство - Нерону было даровано все это. В результате он фактически стал правителем римского мира. "Цезарь - это республика".7 Так было сказано. Когда Нерон решил устроить публичные похороны на Форуме, приглашение отклонила храбрая душа.

Если все это звучало очень похоже на монархию, то так оно и было. За прошедшее столетие в Риме многое изменилось. Сенаторам, собравшимся на Форуме в тот день, достаточно было взглянуть на возвышающийся над ними холм, чтобы оценить этот факт. Палатин, когда-то застроенный особняками влиятельных лиц республики, теперь принадлежал одному человеку: самому Нерону. Способность аристократических кланов Рима заявлять о своем присутствии в элитной недвижимости города систематически сводилась к нулю. Даже здание сената, комплекс помещений непосредственно за Ляпис Нигер, носило имя Юлия Цезаря. То же самое относилось и к сверкающему форуму, который простирался за ним. Та же галльская добыча, которая питала вкус Цезаря к грандиозным проектам, позволила ему оставить всю республику в своей тени. Опираясь на закаленные легионы на полях сражений Галлии, он превратил традиционные структуры римского правительства в руины. Одержав победу в кровопролитной гражданской войне, Цезарь стал хозяином Рима.

Неизбежно, многие из его бывших сверстников находили это невыносимым. Считая себя наследниками античных героев, изгнавших Тарквиния и его сына-насильника, они повергли Цезаря под градом кинжалов. Однако этот отчаянный поступок ничего не сделал для восстановления республики. Вместо этого римский мир снова погрузился в гражданскую войну. Это продолжалось десять с лишним лет. Военачальник сражался против военачальника. К концу этого кровавого цикла насилия на ногах остались только двое. Одним из них был самый грозный помощник Цезаря, закаленный ветеран с огромной харизмой и еще большими аппетитами: Марк Антоний. Другим был приемный сын и наследник Цезаря: молодой человек, который впоследствии станет известен как Август. В 31 до н.э. два военачальника встретились в большом морском сражении в Акциуме, бухте на западном побережье Греции. Антоний потерпел поражение, а на следующий год покончил с собой. Именно сын Цезаря, а не его заместитель, одержал победу в великой борьбе за мир. Масса римского народа, вместо того чтобы возмущаться его господством, приветствовала его. Они устали от хаоса и кровопролития. Они жаждали мира. Лучше монархия, чем анархия. Республика, по сути, была мертва.

Август, однако, знал, что лучше не утерять нос своим соотечественникам в этой реальности. Каким бы тонким ни было его самообладание, у него не было желания закончить жизнь, как это сделал его обожествленный отец, убитым своими коллегами-сенаторами. Соответственно, он сделал все, что мог, чтобы скрыть свое превосходство. Он настаивал на том, что восстановил республику. “Он всегда ненавидел слово ”Мастер" как проклятый и бесчестный титул".8 Конечно, несмотря на то, что он недолго подумывал назвать себя Ромулом, Август не собирался править как царь. Это просто не стоило риска. Его интересовала реальность, а не демонстрация власти. За фасадом республиканского правления – дебатами в сенате, величественной сменой консулов, настаиванием на суверенитете римского народа – он методично взял бразды правления государством в свои руки. The Империя, которая ранее была разделена между целым множеством магистратов, была монополизирована, по сути, одним человеком. Именно этого царственного размаха власти добился Нерон, став принцепсом. Не только Рим, но и весь мир, подчиненный Риму, был подвластен его власти. Неудивительно, что в течение десятилетий, последовавших за жизнью Августа, слово imperium постепенно приобрело новый оттенок значения. Это уже не просто полномочия, которыми обладал принцепс, это также означало обширную территорию, подчинявшуюся этим же полномочиям. Править так, как правил Нерон, означало править imperium Romanum: ‘римской империей’. Это должно было быть звание imperator: "император".

"Твое предназначение - жить как в театре, где твоя аудитория - весь мир": так, по слухам, предупредил Августа советник.9 Однако императору было недостаточно быть актером. В отличие от короля, в отличие от консула, у него не было сценария, которому он должен был следовать. Чтобы добиться успеха в своей роли, он должен был написать свою собственную. Никто, конечно, не понимал этого более полно, чем Август; и никто не добился более оглушительного успеха. Последовавшие за ним императоры впали в крайности. Непосредственный преемник Августа, герой войны и человек выдающихся достижений по имени Тиберий, вполне мог бы, живи он в свободной республике, быть провозглашен принцепсом благодаря своим собственным достижениям; но те дни навсегда прошли. Наследник автократии, которую он втайне презирал, Тиберий показал себя ужасным актером, настолько презиравшим как свою собственную роль, так и льстецов, которые его окружали, что в конце концов навсегда удалился на остров Капри. Неро, напротив, обожал актерскую игру. Он любил большую сцену. Первый принцепс со времен Августа, принявший титул Император в качестве своего имени, он наслаждался мыслью, что, став императором, он может повелевать аудиторией всего мира. Он уже сменил множество ролей. Он изображал Аполлона, лучезарного бога музыки. Он выдавал себя за Сола, небесного колесничего солнца. Он не только играл на лире и управлял колесницей, но и делал это на глазах у публики. Это, по стандартам консервативного общественного мнения в Риме, было шокирующим предательством достоинства, ожидаемого от любого гражданина, не говоря уже о принцепсе; но многие римляне, в том числе представители элиты, пришли в восторг от этого. Теперь, собрав воедино весь свой вкус к пышности, всю свою склонность к высокопарности, все свое внимание к зрелищам, Нерону предстояло сыграть еще одну роль: роль мужа, потерявшего родных.

Труп Поппеи, начиненный специями, был мумифицирован. Рядом с ним в небывалом изобилии были сложены благовония со всего Востока: "весенние продукты Киликии, цветы Сабеи, питающие пламя урожаи Индии".10 Из Аравии было импортировано столько духов, что, как говорили, были исчерпаны все годовые запасы в регионе. Поппея вполне заслуживала такой дани. Она была не просто богиней, она была беременна ребенком Нерона. Потеря мальчика – если она действительно носила мальчика – была трагедией не только для Нерона, но и для всего римского народа. Семья Августа была священным существом, соприкасавшимся со сверхъестественным, наделенным могуществом человека, который, спасая Рим от разорения, доказал, что достоин вечно править как бог. Наследники Августа, которые правили миром не как короли и не как избранные магистраты, делали это вместо этого как члены его дома: как цезари. Это относилось даже к тем, кто не разделял его родословную. Тиберий, например, унаследовал власть над миром как приемный сын Августейшего. Неро, напротив, был настоящим артиком. Отдавая дань уважения своей покойной жене сенату и народу Рима, он сделал это как праправнук Августа. Когда они оплакивали Поппею, они оплакивали и кого-то другого: мертворожденного младенца Цезаря.

Эта потеря, как всем было известно, была тяжелой. В Риме быстро заканчивались люди, которые могли похвастаться тем, что в их жилах течет священная кровь Августа. Различные ветви Августейшей семьи за полвека, прошедшие после его смерти, подвергались безжалостной обрезке. Тиберий, подозрительный и обиженный на любого, кто претендовал на правление империей, оказался особенно жестоким. Лишь очень немногие из потомков Августа пережили его правление. Из них только один – молодой человек по имени Гай, который с детства носил прозвище Калигула, или "Бутикинс", – по признаку пола подходил для того, чтобы унаследовать власть над миром. Его правление не было для оптиматов приятным опытом. Действительно, они запомнили это как ужасающую демонстрацию того, "насколько далеко может зайти высший порок в сочетании с верховной властью".11 Когда после четырех скандальных и кровопролитных лет Калигула допустил ошибку, оскорбив одного из своих телохранителей, и в итоге был зарублен на Палатине, в сенате было много тех, кто открыто говорил о восстановлении республики. Настаивать на этом их побудило не только то, что они пострадали от рук Калигулы. Дело было также в том факте, что после убийства их мучителя не нашлось человека из рода Августа, который мог бы стать его преемником. Как мог кто-то, кто не был Цезарем, править как император? Проблема казалась непреодолимой.

За исключением того, что в конечном итоге это оказалось совершенно невероятным. Слишком много влиятельных людей слишком много ставили на карту в системе монархии, основанной Августом, чтобы не видеть, как она сохраняется. Клавдий, племянник Тиберия, который, несмотря на нервные подергивания и неоправданную репутацию идиота, по крайней мере, воспитывался в доме Августа. Преторианцы, военный гарнизон, расквартированный в Риме, приветствовали его как императора, и сенаторы, бессильные перед лицом этого демарша, должным образом смирились с неизбежным, проголосовав за присвоение Клавдию звания цезаря. Новый император, ко всеобщему удивлению, добился большого успеха. Он построил акведуки, спонсировал строительство нового порта в устье Тибра и приступил к завоеванию Британии. Несмотря на это, Клавдий так и не смог полностью подавить чувство синдрома самозванца. Оглядываясь в поисках способов укрепить свой режим, его взгляд упал на принцессу из рода Августа: сестру Калигулы, грозную и властную, по имени Агриппина. То, что она к тому же была его родной племянницей, лишь на мгновение заставило его задуматься. Несмотря на отвращение, которое испытывали его сограждане к кровосмешению, которое они рассматривали как отталкивающий обычай, присущий, возможно, иностранным деспотам, но уж точно не римлянину, он без колебаний взял ее в жены. Этот ход сулил ему большое преимущество. Этот брак подтвердил законность не только его самого, но и двоих его детей от предыдущей жены: девочку по имени Октавия и мальчика по имени Британик. И это еще не все. Агриппина смогла внести еще больший вклад в перспективы династии. У нее был собственный сын: старше Британика, в том возрасте, когда можно унаследовать правление империей, и в его жилах текла кровь Августа. Этим сыном был Нерон.