И большинство людей, даже те, кто люто ненавидел его, ценили это. 1 Января 89 года, ровно через двадцать лет после мятежа Цецины в Могонтиаке, на великой базе легионеров снова вспыхнуло восстание. Ее лидером был губернатор Верхней Германии, бывший консул по имени Антоний Сатурнин. Домициан, несмотря на всю эффективность своего аппарата безопасности, был застигнут врасплох. В течение двух с половиной лет, с момента поражения Фускуса, он был сосредоточен на необходимости вернуть дакийцев в их штрафную. Император проявил похвальное терпение, работая над достижением этой цели. Вместо того, чтобы начать стремительную атаку и подвергнуть риску судьбу Фускуса, он решил выждать время: собирать людей, восстанавливать разрушенную инфраструктуру, раздавать взятки наиболее сговорчивым варварам. К лету 88 года в Мезии было расквартировано не менее шести легионов. Губернатор провинции, которому Домициан наконец разрешил перейти Дунай, нанес дакам многообещающее поражение . Сам Домициан, стремившийся закрепить преимущество, чувствовал себя готовым лично возобновить кампанию.

Но затем до него дошла весть о мятеже Сатурнина. Неудивительно, что он был повергнут в панику. Единственные силы, которые были с ним в Риме, преторианцы, были тенью их прежних "я", ибо на них все еще виднелись шрамы от побоев от рук даков. Ближайший доступный легион, VII Гемина, был расквартирован в Испании. Правда, его командующим был дальний родственник Флавиев по браку - сын и тезка Марка Ульпия Траяна, человека, известного нам как Траян, – и этого, как полагал Домициан, было достаточно, чтобы гарантировать его надежность; но все же это было далеко от Рейна. Даже когда император послал Траяну отчаянный вызов, он знал, что не может рассчитывать на то, что VII Гемина присоединится к нему вовремя. Направляясь на север, чтобы противостоять Сатурнину, он обнаружил, что опасается худшего: судьбы Нерона, судьбы Отона.

Но в таком случае ему не стоило беспокоиться. Траян, который шел так быстро, как только мог, чтобы присоединиться к Домициану, был не единственным человеком, продемонстрировавшим свою лояльность. Так же поступил и Лаппий Максим, губернатор Нижней Германии. Другие легаты, включая командующего Виндониссой, отказались присоединиться к мятежу Сатурнина. К тому времени, когда император добрался до Могонтиакума, восстание уже было подавлено. Хотя многие представители римской элиты считали правление Домициана деспотичным, они знали, что альтернатива была еще хуже. Сатурнин, стремясь стать цезарем, завербовал хаттов в союзники; и только случайное таяние Рейна помешало им перейти реку, пока она была еще замерзшей, и разлиться по Галлии. Тщательный осмотр – и напоминание всем, что гражданская война была не единственной угрозой миру в империи. Домициан мог быть властным и придирчивым, но любой, кто имел опыт работы на Рейне или Дунае и с народами, которые скрывались за ними, мог оценить его усилия по укреплению их обороны. Лучше автократический цезарь, чем провинции, открытые для набегов варваров. Лучше стабильность, которую Флавианы восстановили в мире, чем хаос, предшествовавший их правлению. В конечном счете, лучше тирания, чем анархия.

Конечно, Домициан не испытывал недостатка в чувстве долга. Едва он прибыл в Могонтиакум и ознакомился с тамошним положением, как был уже на обратном пути к Дунаю. С собой он взял один из двух легионов, которые Сатурнин убедил взбунтоваться, ибо он был полон решимости никогда больше не допускать существования двойной базы легионеров. Эффект этой меры заключался в том, что она навсегда уменьшила потенциал восстания как в Верхней, так и в Нижней Германии; и это, в сочетании с карательными мерами, уже принятыми против хаттов, послужило установлению новой и прочной стабильности на Рейне. Дунай, правда, оставался более неспокойным; и Домициану пришлось немало потрудиться, чтобы придать Балканам хоть что-то похожее на то чувство безопасности, которое он принес в Галлию. На каком-то этапе он постоянно отсутствовал в Риме почти год. Однако к 92 году он преуспел в достижении своей главной цели: установлении мира на Балканах. Даки сложили оружие. Они официально признали верховенство Рима. Дакийский принц получил корону из собственных рук императора.

Следует признать, что победа Домициана была не такой славной, какой могла бы быть: поскольку в рамках мирного договора он был обязан предоставить дакам субсидии и помочь им улучшить их столицу, неприступную крепость Сармизегетузу, поставляя им ремесленников. Это были детали, о которых император предпочел не трубить в Риме. Тем не менее, его достижение было значительным. Его критики могли насмехаться над ним как над человеком, опустившимся до переговоров с варварами; но Домициан подсчитал затраты на то, чтобы подчинить даков воле Рима, и решил, что они просто слишком высоки. Расходы на кровь и сокровища грозили обескровить империю и снова погрузить ее в хаос. Компромисс для Домициана не обязательно был ругательством. Награда, которую он получил, договорившись об условиях с даками, была очень велика. На всей протяженности северных пределов империи, от океана до Черного моря, наконец воцарился мир.

Поддерживать порядок в мире, омраченном гневом богов, было нелегко. Домициан знал это, как никто другой. Для этого потребовались решимость и бессонница, немигание и беспощадность, а также внимание к деталям, настолько неумолимое, что граничило с беспощадностью. Если бы от самих богов можно было ожидать проявления таких качеств, то Домициан не отрицал бы этого. Его задача была более чем простого смертного: это действительно была задача, как сказали бы поэты, мастера и бога.

Мировой город

Неудивительно, что Гай Светоний Транквилл присутствовал в суде и стал свидетелем этой шокирующей сцены. Каким бы молодым он ни был и стремился сделать себе имя как оратор и литератор, он знал, что лекции по риторике никогда не дадут ему полного образования, на которое он надеялся, приехав в Рим. Только зрелище его работы могло сделать это: мольбы адвокатов-соперников, их острые реплики, одобрительный ропот толпы, слушающей особенно сокрушительное обвинение, особенно ослепительную защиту. В Риме закон по-прежнему предоставлял зрителям то, что он давал им во времена Цицерона: готовый источник драмы и возбуждения. Возможность подать на соперника в суд сохранялась в столице как одна из последних гражданских свобод, сохранившихся со времен республики. Светоний, хотя и родился в Гиппо Региусе, явно провинциальной колонии на северном побережье Африки, происходил из семьи, не лишенной влияния в Риме.35 Его дед еще во времена Калигулы имел связи на задворках императорского двора; его отец, офицер под командованием Отона, был с императором, когда пришло роковое известие о поражении под Кремоной. Самому Светониусу едва исполнилось двадцать, но он уже был достаточно знаком с работой власти, чтобы следить за ее более неожиданными проявлениями. И вот в переполненном зале суда он обнаружил, что таращит глаза на совершенно неожиданное зрелище: финансовый чиновник осматривает пенис девяностолетнего мужчины, проверяя, был ли тот обрезан.

Это, даже по меркам внимания Домициана к деталям, показалось Светонию навязчивым. Никогда прежде император не стремился увеличить доходы, разрешая чиновникам осматривать гениталии подозреваемых в уклонении от уплаты налогов. Корни этой инициативы, как это часто бывало с инициативами Флавианцев, лежали в основополагающем достижении нового режима: поражении иудеев. Веспасиан, знавший, как скоро после сожжения Капитолия произошло сожжение великого иерусалимского храма, распознал в этом совпадении безошибочную руку судьбы. Должным образом был принят закон, обязывающий иудеев платить Юпитеру дань, которую они ранее платили своему собственному богу. Домициан, столь же алчный, сколь и набожный, нашел в этой мере изощренную свободу для вымогательства. Несмотря на то, что Веспасиан великолепно восстановил Капитолий, пожар, охвативший его во время правления Тита, второй раз всего за десятилетие, предоставил возможности для еще более экстравагантной реконструкции. Новый храм, воздвигнутый Домицианом Юпитеру, был таким сверкающим, таким богато украшенным, таким грандиозным, таким вульгарным, что критики сравнивали императора с Мидасом, царем, прикосновение которого, согласно легенде, превратило все в золото. Холм, который когда-то служил римскому народу великой святыней их коллективного прошлого, теперь, при Домициане, превратился в нечто совершенно иное: памятник Цезарю. Вот почему за его спиной люди могли рассматривать его строительную программу не как проявление долга перед богами, а как смертельную болезнь: "безумное желание строить".36 И именно поэтому, когда Светоний стал свидетелем того, как подозреваемого иудея раздели догола перед переполненным судом, он скорее почувствовал сочувствие к старику, чем презрение, и был шокирован тем, как далеко могут зайти требования императора.

Естественно, сочувствие к иудеям имело свои пределы. Враждебность к ним и подозрение к тому, что римляне считали их атеистическими практиками, только усилились в результате событий предыдущих тридцати лет: восстания в Иудее, разрушения Иерусалима, безжалостного разгула Флавиев. После того, как на их родину обрушились руины, большое количество иудеев направилось в Рим, чтобы, насколько это было возможно, заработать на небогатое существование, или же пополнить ряды нищих, толпившихся на улицах столицы. Ощущение города, наводненного иностранцами, по поводу которого традиционалисты ворчали с тех пор, как Рим начал свой приход к власти, стало при Флавианах определяющей характеристикой эпохи. Для многих приток иудеев, последовавший за великой победой, одержанной Веспасианом и Титом, был одной стороной медали, на другой которой были грохот повозок, груженных мрамором, стук молотков и резьбы на строительных площадках по всей столице и все другие громкие признаки строительной программы Домициана. Казалось, нигде не было достаточно мирного или почтенного места, чтобы его пощадили. Даже источник рядом с портами Капена, где в древние времена второй римский царь Нума Помпилий совокуплялся с нимфой, уже не был тем, что прежде. Рабочие, нанятые Домицианом для ремонта территории, засыпали траву камнем, и иудейские поселенцы теперь заполнили рощу, окружающую фонтан. И то, и другое - помпезность мрамора и уродство трущоб - казалось недовольным консерваторам предательством вечной святости этого места: "осквернением".37

Однако иудеи были не единственными объектами презрения римлян. Наиболее склонный к диспепсии класс шовинистов ненавидел любого иностранца. Сатирик, призывавший своих читателей испражняться на статуи Юлия Александра ("помочиться на них недостаточно!"38), осудил бывшего префекта не как иудея, а как египтянина. О сирийцах, народе, известном своей смесью подобострастия и жадности, не говоря уже об их экстравагантном использовании помады, говорили с особой бранью. Больше всего возмущались, возможно, потому, что больше всего завидовали, греки. Они могли быть подчиненными людьми, но оставались такими же, какими были в эпоху Платона и Аристотеля: подозрительно, пугающе умными. "Быстрый ум, бесстыдные нервы, беглость речи, более быстрая, чем у опытного оратора":39 таковы были качества, которые казались отличительными чертами грека. Как должен был соревноваться честный римлянин? Этот вопрос мучил представителей всех социальных слоев, сверху донизу. Сенаторы, гордящиеся своими глубокими корнями в прошлое Рима, были вынуждены наблюдать, как Домициан выдвигал магнатов из печально известных эпиценовых городов грекоязычной Азии - Сард, Пергама и других подобных злачных мест – на пост консула и давал им должности губернаторов ключевых провинций. Между тем, находясь в самых низших слоях общества, где существовали люди, занятые в самых постыдных профессиях Рима – проституции, актерском мастерстве и тому подобном, – римляне могли оказаться не менее подверженными конкуренции. Греческие шлюхи были красивее, остроумнее; греческие актеры более убедительно играли женщин. "Прелестный случай, когда человек, с детства дышавший воздухом Авентина, питавшийся сабинскими оливками, оказывается в тени таких людей!"40

Однако такие жалобы свидетельствуют о предположениях, которые уже сильно устарели. Римлянин давно перестал быть тем, кто всю свою жизнь дышал воздухом Авентина или питался домашними продуктами с сабинских ферм. Траян, легат, которого Домициан вызвал, чтобы спасти его от мятежа в Могонтиаке, родился в Испании; Агрикола, завоеватель Каледонии, на южном побережье Галлии. Даже тот, кто мог родиться на Авентине, вряд ли происходил из длинной череды предков, которые могли сказать то же самое. То, что другим народам казалось расточительной щедростью римлян с их гражданством, всегда придавало городу вид дворняжки. С момента основания Рима иммигранты из–за пределов его стен - сначала из Италии, затем из Средиземноморья, а затем и со всего мира – пополняли водоворот его толп. Некоторым было предоставлено гражданство в качестве подарка или награды; другие, которых было подавляющее большинство, получили свободу от рабства. Рабство служило для многих пропуском к тому, чтобы стать римлянами. На протяжении многих поколений было редкостью, чтобы потомок пленника, привезенного в Италию в ходе восхождения Рима к мировому господству, будь то из Сирии, Греции или Испании, отличался от коренных итальянцев. Все одинаково считались гражданами; все одинаково принадлежали римскому народу.

Этот процесс изменений редко вызывал много комментариев. По большей части иммигранты смешались с толпой, сделав демографические изменения почти незаметными. Правда, были и такие, кто выделялся: исключения, подтверждавшие правило. Родившиеся в регионах далеко к югу или северу от Рима, их волосы и кожа – скорее, не похожие на волосы людей, живших на берегах Средиземного Моря, – безошибочно свидетельствовали о экстремальных климатических условиях их родины. "Ибо не подлежит сомнению, - отмечал Плиний в своей энциклопедии, - что эфиопы, живущие так близко к солнцу, обгорают от него и поэтому рождаются обгорелыми, с курчавыми бородами и волосами; в то время как кожа народов с противоположного конца света белая, как иней, а волосы у них прямые и желтые".41 Вот почему, если бы Домициан обязал, скажем, бриттов финансировать храм Юпитера на Капитолии, они сочли бы невозможным замаскироваться: северные варвары, с их бледным цветом лица и светлыми локонами они совсем не походили на римлян. Однако иудеям – поскольку внешне они походили на все другие народы, населявшие берега Средиземного Моря, – было несложно отрицать свою идентичность. Была только одна поддавка. Точно так же, как араба неизменно можно было узнать по отверстиям, проделанным в его ушах, так и ни один иудей никогда не мог надеяться отрастить свою крайнюю плоть. И этого для налоговых инспекторов Домициана было достаточно.