"Я прошу моих читателей помнить, что я спешу охватить все, что есть в космосе".18 Итак, Плиний в середине своей энциклопедии извинился перед своими читателями. Домициан вряд ли был человеком, способным приносить извинения; но и он, невротически сознавая необъятность и сложность империи, которой он правил, не мог не чувствовать давления от служения в качестве универсального монарха. Иметь глобальные горизонты было бременем Цезаря, равно как и его славы. Не было ничего, что он делал бы настолько изощренно, чтобы это не разнеслось по всему миру. Неполученный доход от продажи фонтана в Риме может снизить его способность управлять миром. Вот почему Домициан, вместо того чтобы считать управление столичной арендой воды ниже своего достоинства, занимался этим с той же интенсивностью, с какой он относился ко всем другим аспектам политики. Чем больше собиралось арендной платы, тем полнее становилась казна; чем полнее казна, тем лучше он мог выполнять свои грандиозные обязанности. Восстановить храмы, утраченные в результате пожара. Обновить Рим, чтобы его красота и великолепие могли вернуть богам те благословения, которыми они одарили его народ. Повысить на треть жалованье легионерам, этим доблестным воинам, выкованным из стали, которые стояли на страже самой цивилизации. И если, украсив свое имя надписями по всему Риму, залечив шрамы столицы и обеспечив себе бессмертную лояльность легионов, Домициан смог сделать свое собственное правление более стабильным и безопасным, то это, конечно, тоже было ничем иным, как в интересах римского народа. ‘Кого это я вижу, откидываясь назад? Так изумленно воскликнул поэт, приглашенный отобедать с Домицианом на Палатине. Его ответ был единственно возможным. "Повелитель всех земель, великий родитель покоренного мира, надежда человечества, любимец богов!"19

Прилив Туле

Конец лета, 83-й годнашей эры. В тысяче с лишним миль от столицы империи трупы усеивали место самой северной победы, когда-либо одержанной римским оружием. Плиний, писавший в своей энциклопедии всего десять лет назад, отмечал, что легионы никогда не проникали в самые отдаленные уголки Британии, защищенные могучим лесом. Каледонцы, как называли жителей этих далеких земель, считались варварами даже по меркам других бриттов. Ширококостные и рыжеволосые, они обходились без каких-либо удобств, предоставляемых цивилизацией: вина, центрального отопления, ванн. По одну сторону от их поселений простирались суровые горы, по другую - вздымающийся океан. Когда на открытии Амфитеатра Флавиев был показан медведь из Каледонии, пожирающий преступника, это зрелище преподало римскому народу важный и своевременный урок: питомник такого чудовища с устрашающими когтями и липкими от крови челюстями не так-то легко усмирить.

Именно это делало попытку сделать это столь достойной римского мужества. Британия была театром военных действий, в котором династия Флавиев была лично заинтересована. Веспасиан, возглавлявший один из трех легионов, выделенных Клавдием для завоевания острова, сыграл ключевую роль во вторжении, выиграв тридцать сражений с врагом и взяв штурмом двадцать его цитаделей. Титус после своей первой службы в Германии служил там младшим офицером. Затем, после гражданской войны, Веспасиан доверил Британию своему зятю. Только что восстановив стабильность на Рейне и умиротворив батавов, Цериалис прибыл в провинцию с поручением возобновить продвижение римского оружия на север. В знак этого он привел с собой дополнительный легион, увеличив численность под своим командованием до четырех: устрашающая концентрация власти. Было ясно, что Британия должна служить Флавиямам в качестве явно династического трофея.

Первоначальной целью Цериалиса были бриганты, грозный народ, живший по обе стороны Пеннинских гор и который под руководством своей королевы Картимандуи служил римлянам как в целом верные союзники. Фракции среди них, однако, были недовольны таким подчинением и периодически пытались изменить ее политику. Вспомогательные войска батавии, назначенные для охраны границы с Бригантией, неоднократно втягивались в стычки с разбойничьими бандами. Племянник Цивилиса, этот верный слуга Рима, сохранил память о завоеванных им боевых почестях в самом своем имени: Бригантик. Затем, в год четырех императоров, Картимандуя была свергнута со своего трона, и смешанные силы легионеров и вспомогательных войск, посланные на ее спасение, оказались втянутыми в полномасштабную войну. Цериалис, прибыв в Британию, с удовольствием разобрался в этом конфликте. Безжалостно он выслеживал отряд за отрядом. В самом сердце Бригантии была заложена новая база легионеров - Эборакум, будущий город Йорк. Форты стали усеивать Пеннинские горы, а дороги, подобно нитям сети, тянулись через вересковые пустоши и холмы. Однако еще многое предстояло завоевать. Сначала при Цериалисе, а затем при его преемниках на посту губернаторов легионы продолжили свое продвижение к Каледонии. Ко времени прихода Домициана к власти они стояли на самой границе: "узком перешейке"20, разделяющем то, что сегодня мы называем Фертс-оф-Клайд и Форт. Там, в Риме, в палатах власти, где Цезарь, "пристально глядя на запад и восток, следя за южным ветром и зимним севером",21 наблюдал за границами мира, казалось, что блистательный триумф близок: завоевание всего острова Британия. Чуткие к нарастающему волнению, поэты могли распознать перспективу исполнения явно флавианского предназначения. Один из них, не довольствуясь представлением о покорении Каледонии, зашел так далеко, что изобразил Веспасиана как предлагающего своим сыновьям еще более сказочную победу: "завоевание неизвестной Туле".22

Возможность повести римскую армию в такое приключение была редкой и драгоценной: могло показаться, что она почти взята из древних летописей. Человек, которому была доверена экспедиция, вряд ли мог быть лучше подготовлен для этой задачи. Гней Юлий Агрикола, сенатор от южной Галлии, учился в древнегреческом городе Массилия: порту, из которого четыре столетия назад исследователь по имени Пифей отправился в океан. Он отправился далеко за пределы Британии, плывя шесть дней, пока не увидел окутанный туманом и покрытый льдом таинственный остров Туле. Агрикола, хотя он едва ли заходил так далеко, как Пифей, точно так же сделал себе имя за океаном. Раз за разом его отправляли в Британию. Он участвовал в войне против Боудикки. Он командовал легионом под командованием Цериалиса. Наконец – кульминация его карьеры на острове – Веспасиан назначил его губернатором. К 82 году, когда он, наконец, возглавил экспедицию через Ферт-оф-Форт, он занимал свой пост уже пять лет: впечатляюще долгий срок. Его люди, закаленные в боях кампаниями, в ходе которых они с боями прошли всю Британию, с энтузиазмом разделяли его понимание миссии. Морские пехотинцы из флота, которым Агрикола поручил следить за продвижением своей армии, когда они высаживались на берег и рассказывали о пережитом – о реве шторма в ушах, о блеске черных скал перед глазами, - хвастались тем, что покорили Океан. Легионеры, попавшие в засаду врага, вместо того чтобы паниковать, взяли бы себя в руки, разгромили варваров и отвергли бы любые разговоры об отступлении. Они заявили, что сила их духа была такова, что ничто не могло их остановить. Они будут погружаться все глубже в Каледонию, они будут сражаться снова и снова, пока не достигнут самых отдаленных границ Британии".23

И они сдержали свое слово. Великая победа Агриколы в конце лета 83 года, на седьмой год его губернаторства, была победой не только над варварами, но и над самой Каледонией: ее удаленностью, дикостью, ужасной погодой. Неоднократно сталкиваясь с римской сталью, каледонцы растворялись в болотах и лесах, казавшихся разочарованным захватчикам столь же несущественными, как облако, окутавшее горные вершины; но теперь, наконец, их привели в бой. Флот Агриколы, совершавший набеги вдоль всего побережья, успешно подтолкнул варваров к решимости отомстить; и его армия, продвигаясь к подножию горы под названием Граупий, наткнулась там на огромную шумную массу боевых отрядов, которые вопили, скандировали и подбадривали своих вождей, когда те с грохотом проезжали взад и вперед на колесницах. Это были батавы, заново отшлифовавшие репутацию верности Риму, так недавно запятнанную Цивилисом, которые возглавили борьбу с врагом; и кавалерия, которая добила их. На следующий день на рассвете Агрикола отправил всадников на разведку в дикие места, которые так долго были прибежищем варваров; но ему не стоило беспокоиться. "Тишина запустения царила со всех сторон: холмы были заброшены, дальние усадьбы преданы огню, и наши разведчики не видели ни души".24

Тем не менее, великая миссия Агриколы на посту губернатора оставалась незавершенной: бороться, искать, находить и не сдаваться. Лето подходило к концу, и сам Агрикола, захватив по пути заложников, был готов отправиться на юг; но сначала, прежде чем отправиться, он приказал основной части своих войск перезимовать в Каледонии. Там, по его указанию, они должны были построить огромную сеть фортов, протянувшихся по всему восточному склону Нагорья вплоть до Морей-Ферт. Однако именно флоту он доверил самую сложную и героическую задачу: совершить кругосветное плавание вокруг Британии. Ни один римлянин никогда не пытался сделать это; и поэтому для моряков Агриколы это было путешествие в неизвестное. Необузданность моря, дикость береговой линии, нарастающая ярость осенних штормов - все вместе делало это путешествие устрашающим. Его успешное завершение расценивается как триумф, почти равный победе при горе Граупиус.

Однако ни один из этих подвигов, когда депеша Агриколы прибыла в Рим с новостями о кампании этого года, не поразил воображение публики ярче всего, а скорее стал еще более грандиозным достижением. Римский флот, проплывавший мимо самой северной точки Британии, сделал паузу в своем плавании, чтобы покорить острова, лежащие к северу от материка: Оркнейские. В свою очередь, за ними, пугающе далеко в море, лежало еще одно созвездие островов: архипелаг, который сегодня известен как Шетландские острова и который Плиний в своем описании географии мира назвал Акмодами. Римский флот, повинуясь приказам, полученным от самого Домициана, отплыл достаточно далеко на север, чтобы заметить их на далеком горизонте; а затем, поскольку приближалась зима и флоту было приказано не высаживаться, развернулся и направился обратно на юг. Замечательное достижение; и все же Акмодеи, как пункт назначения, были недостаточно таинственными или завораживающими, чтобы найти отклик в воображении римлян. Вот почему, когда Агрикола сообщил о наблюдении в своих донесениях, он предпочел называть их совсем другими именами. Его вдохновителем был Пифей, древний мореплаватель, который, отплыв далеко за пределы Британии, достиг ледяного океана и увидел там землю, которая с тех пор в воображении всех цивилизованных народов служила синонимом невозможных расстояний. Флот, повинующийся приказам Цезаря, как настаивал Агрикола, увидел настоящее чудо из чудес: остров Туле.

"Сдались самые дальние пределы мира, вокруг которых ревет отлив".25 Победы, одержанные римским оружием над каледонийцами и Океаном, причислялись к победам Домициана и были воспеты как таковые ликующими поэтами. Новости из Британии наложили печать на тот год, который был для нового императора годом блестящих достижений. Тринадцать лет назад, отправившись в Галлию сразу после захвата власти Флавианами, молодой принц обнаружил, что его надеждам на завоевание боевой славы помешал Муциан; но теперь некому было помешать его амбициям. Предупрежденный о том, что в глубине Германии, за пределами непосредственной досягаемости римского оружия, растет беспокойство особенно воинственного народа по имени хатты, Домициан провел образцовую кампанию. Сначала, вернувшись в Галлию, он внушил варварам ложное чувство безопасности, притворившись, что проводит перепись населения; затем, перейдя Рейн из Могонтиака, он застал их врасплох. Когда шатты, пытаясь дать отпор, применили свою обычную тактику "бей и беги", Домициан приказал своей кавалерии выследить их, а затем, вместо того чтобы позволить варварам отступить в лес, спешиться и следовать за ними пешком. Резня приняла устрашающие масштабы.

Эта блестящая победа, расширившая зону действия римского оружия примерно на пятьдесят миль, позволила Домициану укрепить оккупационную инфраструктуру, которую его отец начал создавать на восточном берегу Рейна. За Могонтиакумом простирался участок особенно плодородных сельскохозяйственных угодий; а за этими сельскохозяйственными угодьями возвышался Таунус, гряда невысоких, но чрезвычайно укрепленных гор. Домициан, демонстрируя, что он не зря был зятем Корбулона, приказал своим легионерам взяться за кирки и лопаты. Дороги, ведущие из Могонтиакума, начали забивать подходы к Таунусу; форты и сторожевые башни выстроились вдоль самих гребней гор. Тем временем Домициан, окруженный облаками славы, вернулся в Рим, чтобы отпраздновать там триумф и взять новое имя: ‘Германик". Когда депеши от Агриколы дошли до него, он смог принять их не таким, каким был, когда впервые стал императором, - человеком без военного опыта, не говоря уже о победах, но как подлинный император: завоеватель, достойный, наконец, встать в один ряд со своими отцом и братом.

И, возможно, даже выше их. В первые месяцы 84 года Домициан ознаменовал свое поражение от хаттов выпуском монет нового образца. На одной стороне был оттиснут стильный портрет самого императора, увенчанного лавром и лишенного даже намека на облысение; на другой - изображение женщины, сидящей на длинном варварском щите, ее голова была скорбно склонена. Слоган: КАПИТАНСКАЯ ПОВЯЗКА ГЕРМАНИИ. Отголосок, конечно, – безошибочный и неизбежный – был лозунгом, который флавианские ростовщики все еще, спустя четырнадцать долгих лет после разграбления Иерусалима, усердно повторяли: ИУДЕЯ КАПИТАНА. Каким бы славным ни было поражение иудеев, Домициан не собирался вечно купаться в лучах славы своих предшественников. Хатты, в отличие от иудеев, действительно жили за пределами империи. Их поражение позволило Домициану усилить контроль над территорией, которая – в отличие от Иудеи – ранее не находилась под прямым управлением Рима. Вполне уместно, что монеты, возвещавшие о захвате Германии, были весомее любых монет, отчеканенных Веспасианом или Титом. Подержать один из них в ладони означало ощутить, насколько он твердый , насколько успокаивает его тяжесть, насколько чисто его серебро. Домициан, всегда внимательный к деталям, точно знал послание, которое такая монета передавала римскому народу. Что гнев богов был умиротворен. Что процветание было восстановлено. Что Германия попала в плен навсегда.