Но помощи от богов ждать было неоткуда. Гигантам, которые уже претендовали на один из двух городов, основанных Гераклом для своей мести, нельзя было отказать. Когда черное облако газа и расплавленной породы обрушилось на Помпеи, оно двигалось слишком быстро, чтобы от него можно было убежать, убивая все живое на своем пути. Женщина, которая, упав на колени, тщетно прижимала ко рту кусок ткани. Раб, закованный в кандалы на вилле недалеко от города, чьи оковы были прикованы к его костям. Собака, привязанная у входа в дом своего хозяина, корчилась в предсмертных судорогах, когда ее легкие заполнялись бетоном. Пепел упал на них и на всех мертвых. Все и вся было похоронено. Теперь Эпидий никогда не добьется почестей, которые после смерти Майя казались ему столь соблазнительно достижимыми. Ремонт храма Венеры никогда не будет завершен. Ослы в пекарне навсегда будут прикованы к мельнице. "Все лежало в огне и тлеющем пепле".60

Волна, похоронившая Помпеи, была соответствующего чудовищного масштаба. Какими бы ужасными ни были лавины, обрушившиеся на Геркуланум, они не могли сравниться по ярости с последним потоком, черным и огненным облаком, которое довершило разрушения на местах, где когда-то стояли два древних города. Огромный столб пепла, который с полуночи оседал рывками, теперь, по прошествии почти двадцати часов, находился в предельном состоянии разрушения. Подобно огромной волне, она разлилась по Неаполитанскому заливу. Племянник Плиния, наблюдавший из Мизена, как оно разливается по морю и поглощает ориентир за ориентиром, взял свою мать за руку и попытался обогнать облако. Но облако двигалось слишком быстро. На пепельную бурю обрушилась "густая чернота, которая все распространялась вперед, разливаясь по земле великим потопом".61Тьма, когда она спустилась, была подобна глубокой тюрьме, которая никогда не знала света. Рыдали маленькие дети; родители оплакивали потерянных сыновей и дочерей; кто-то оплакивал себя, кто-то весь мир. "Ибо если было много тех, кто поднимал руки к богам, то было и много других, кто заявлял, что богов больше нет, и что тьма будет длиться вечно, и миру пришел конец".62 На расстоянии мерцали отблески огня. Затем вернулась чернота, и пепел посыпался еще гуще. Младший Плиний и его мать, чувствуя, что им грозит удушье, отчаянно пытались избавиться от них. Обоим казалось, что вечная ночь поглотила их вместе со всем Мизеном, Кампанией и всем, что находилось за их пределами. Но затем появилось слабое мерцание, намек на свет. Темнота начала рассеиваться. Дым стал виден как дым. Кроваво-красное солнце тускло светило сквозь завесу черных облаков. Мизенум все еще стоял, а за ним Байи, Путеолы и Неаполь. Хотя они были покрыты пеплом и тысячи их жителей погибли, их избежала участь двух городов, основанных Гераклом. В конце концов, миру еще не пришел конец.

Тем временем на дальней стороне залива то же самое черное облако, которое поглотило Мизен, достигло Стабий. Плиний и его спутники, сидя под дождем из пемзы, не смогли предвидеть его приближения. Но они заметили слабое мерцание чего-то, исходящее со стороны Везувия: зарево огня. Затем, приносимый ветром, донесся запах серы. Отряд Плиния в панике вскочил на ноги. Большинство поджало хвосты. Двое рабов, вместо того чтобы бросить Плиния, который к этому времени задыхался, помогли ему подняться на ноги. Старик тут же снова потерял сознание. Сернистый запах усилился. Облака пепла становились все гуще. Они становились все гуще и гуще. Вскоре наступила полная темнота.

Два дня спустя, когда небо снова прояснилось и весь масштаб разрушений, нанесенных Кампании, стал ужасающе ясен, поисковая группа вернулась к месту, где Плиния видели в последний раз. Его нашли одетым точно так же, как в утро попытки побега. Ни одно животное его не потревожило. Ни один осколок камня не попал в него, пока он лежал. Его тело наводило на мысль, что это вовсе не труп, а кто-то глубоко спящий без сновидений.

* Хотя некоторые утверждали, что это был другой лев, которого Геракл убил подростком.

* В частности, сафаитским шрифтом, который записывает диалект арабского языка, на котором говорят в Харре, пустыне, охватывающей территорию, которая сегодня является южной Сирией и северной Саудовской Аравией. Увидеть Хелмса.

* Сенат насчитывал около шестисот человек. Возможно, еще четыреста человек, которые по доходу и статусу подходили для того, чтобы стать сенаторами, предпочли бы остаться наездниками.

* Что еще более примечательно, он уже был женат на принцессе, дочери бывшего короля Мавритании.

V

ВСЕЛЕНСКИЙ ПАУК

Величайшее шоу на Земле

Однажды, стоя на причалах Путеол и наблюдая, как грузовые суда разгружают свой груз, Муциан наблюдал весьма необычное зрелище: стадо слонов, спускавшихся задом наперед по сходням. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять причину такого поведения: гигантские звери, обеспокоенные расстоянием между кораблем и сушей, развернулись, "чтобы дать себе ложную оценку расстояния".1 Муциан всегда был большим поклонником слонов. Как знаток чудес природы, он не мог ими не быть. Самые крупные животные, обитавшие на земле, они также были известны как самые умные. Сам Муциан заметил, что один особенно образованный слон умел писать по-гречески; другой, более отсталый, чем его товарищи, по сообщению Плиния, проводил ночи, серьезно выполняя задания, которые его инструктор ставил перед ним днем. Размер и умственная сила: ни одно другое существо не могло бы похвастаться таким выигрышным сочетанием.

Поэтому неудивительно, что слоны стали любимцами римского народа. Хотя энтузиазм от наблюдения за тем, как они пишут по-гречески, может быть ограниченным, их также можно научить целому ряду приятных для публики навыков: ходить по канату, выступать в роли гладиаторов, метать оружие хоботами. Когда через год после того, как Тит стал императором, он решил отпраздновать завершение строительства Амфитеатра Флавиев беспрецедентно блестящей постановкой мунеры, естественно, в центре внимания оказались самые крупные и умные четвероногие в мире. Монеты, отчеканенные в честь этого события из золота и серебра, были отчеканены с изображением слона особенно воинственного вида. Колоссальный, удивительный, внушающий благоговейный трепет: он служил эмблемой самого Амфитеатра Флавиев.

Слоны, как и большинство животных, выставляемых на арене, имели тенденцию процветать за пределами правления Цезаря. То, что диких зверей, не в меньшей степени, чем варваров, следует учить уважать мужество римлян и страшиться наказания за вторжение туда, где они нежелательны, было испытанным принципом. Вот почему, когда Рим приступил к завоеванию Африки, львы, которые осмеливались угрожать городам новой провинции, были распяты. Столетия спустя присутствие этих свирепых зверей в Амфитеатре Флавиев служило общественной данью уважения, которую природа отдавала столице мира. Будь то носорог из глубин Африки или "крадущийся тигр, доставленный в золотой клетке"2 из Индии, или медведь из самых северных дебрей Британии, не было существа столь диковинного, устрашающего и экзотического, которое не иллюстрировало бы глобальный охват Рима.

Однако дикие звери, несмотря на всю премию, которая неизбежно возлагалась на их способность обеспечивать развлечение, использовались не просто как образцы свирепости. Львы, как заметил Плиний, были "единственными среди животных, кто проявлял милосердие к тем, кто умолял об этом".3 В Мавритании, в лесах, граничащих с Атласскими горами, слоны каждое полнолуние спускались к реке и там, окропляя себя водой, совершали ритуал очищения. Из животного мира можно привести множество других подобных примеров восхитительного поведения: от газелей, которые всякий раз, когда видели Собачью Звезду, замирали лицом к ней, словно в знак поклонения, до змеи, которая однажды, как сообщалось, спасла маленького мальчика от бандитов. Толпы в амфитеатре могли ликовать, когда диких зверей протыкали копьями для их развлечения; но они могли и плакать при виде этого зрелища. Точно так же, как храбрость и мастерство гладиаторов служили римлянам напоминанием о доблести их предков, так и дикое животное, даже привезенное в их город с самого края света, могло взволновать их и побудить задуматься о своих собственных благороднейших качествах. Когда во время одного из представлений зверей, устроенных в честь открытия Амфитеатра Флавиев, слон преклонил колени перед Титом, выражая ему почтение, этот эпизод убедил всех, кто был свидетелем этого, что Цезарь, Рим и мир природы были объединены общей гармонией. "Поверьте мне, этим набожным и просящим слоном движет то же дыхание божественного, что и нами".4

Верить в это было утешением. Со времени извержения Везувия прошло всего несколько месяцев, и всего несколько лет с тех пор, как сама империя, казалось, была на грани краха. Страх перед тем, не были ли эти бедствия выражением каких-то всеобщих потрясений, был вполне естественным. Страх, должно быть, заключался в том, что небеса оказывают пагубное влияние на дела земли. Точно так же, как было известно, что прибывание и убывание луны влияет на движение приливов и отливов, органы землероек, толщину устричных раковин, способность муравьев к тяжелой работе и поведение сумасшедших, так, возможно, и в комете, возвестившей о приходе Тита к власти в империи, был предвестник какого-то судьбоносного течения, которое подхватило мир на своем пути. Анналы римской истории, в которых зафиксировано множество стихийных бедствий, множество признаков космического гнева, не содержали ничего, даже отдаленно сравнимого с изрыганием огня из недр Везувия. В конце концов, Неаполитанский залив был не каким-то изолированным регионом, населенным крестьянами и бандитами, а игровой площадкой мировой элиты. Сам адмирал флота погиб во время извержения. То же самое было и с сыном Антония Феликса, племянником Ирода Агриппы, ни много ни мало. Между тем курорты вдоль побережья Кампании – Неаполь, Путеолы, Кумы – были переполнены беженцами.5 Другие беглецы из Помпей и Геркуланума перебрались в Остию, принеся сведения из первых рук о катастрофе к самому порогу столицы. Еще до прибытия очевидцев люди по всему Средиземноморью смотрели в небо и содрогались от того, что они там видели. Облака пепла, разносимые ветром, погрузили во тьму Рим, а также земли гораздо дальше: Африку, Египет и Сирию. "И люди в этих местах, не знавшие о катаклизме и неспособные представить, что могло произойти, были не менее готовы, чем те, кто пережил это непосредственно, поверить, что весь мир перевернулся с ног на голову, солнце погасло, земля вознеслась к небу".6

Титус мрачно осознавал, насколько плохо могут сыграть подобные предзнаменования. За десять лет до извержения Везувия, в последние дни года четырех императоров, сожжение Капитолия вызвало ужас по всей империи. В Риме это угрожало подорвать легитимность Флавиев еще до того, как их режим смог быть установлен; в Галлии это подлило масла в огонь гражданской войны. Неудивительно, что после катаклизма, обрушившегося на Кампанию, Тит сделал все, что мог, чтобы показать себя отцом своему страдающему народу. Хотя Помпеям и Геркулануму никто не помог, оба они были оставлены в своих гробницах из пемзы и пепла, другие города региона получили существенную помощь. Средства, контролируемые бывшими консулами, были предоставлены для оказания помощи их гражданам в ремонте поврежденных зданий, очистке их от мусора, нанесенного Везувием, и строительстве достаточной инфраструктуры, чтобы справиться с наплывом беженцев. Никто не сказал бы о Тите, что он играл на скрипке, пока Кампания задыхалась.

Однако просто навести порядок после катастрофы было недостаточно. Небеса должны были быть умиротворены. Римляне, всегда практичный народ, считали само собой разумеющимся, что любое нарушение естественного порядка вещей, любой инцидент из ряда вон выходящий приравнивался к судебному приставу. Когда у богов были долги, не было другого выхода, кроме как заплатить их. Призыв был к сокращению: восстановить разрушенный порядок, обновить заброшенные обычаи, вернуть все так, как это было в древние времена. Тит, человек, печально известный как энтузиаст евнухов, к которому консерваторы относились с глубоким подозрением как ко второму Нерону, мог показаться маловероятным знаменосцем такой программы. Однако в данном случае его таланты оказались вполне подходящими для кризисных настроений. Не предполагай, мог бы он сказать, что я тот, кем был.

Конечно, как император, он знал, что от него требуется. Стальной, циничный и обладающий готовым обаянием, он проявил ранее не подозреваемый талант изображать из себя образцового гражданина. Демонстративно и к всеобщему одобрению, он представил себя равным партнером сената и народа Рима. К сенаторам он добился расположения, ослабив аппарат безопасности, который сам только что перестал возглавлять, и отказавшись поддерживать какие-либо обвинения в государственной измене; к плебеям - дав понять, что ему нравится и их общество, и их развлечения. Тит, сознавая, какой высокой серьезности требует от него гнев небес, сделал все, что мог, чтобы угодить. Принимая должность верховного понтифика – самого выдающегося священства Римского государства, – он заявил, что им движет одно, и только одно: желание никогда не марать свои руки кровью. Однажды вечером, лежа за ужином и осознав, что за весь день он ничего не сделал, чтобы кому-либо помочь, он посетовал на свою неудачу словами античного героя: "Друзья мои, я потратил впустую целый день".7 Подобные чувства, даже если они великолепно делали честь Титу, были рассчитаны на то, чтобы напомнить каждому в Риме о древней гражданской ответственности, которая принесла городу его величие. Римский народ, если он действительно хотел процветать и сохранить богов на своей стороне, был обязан быть верным самому себе.

Амфитеатр Флавиев – огромный по масштабам, соответствующим просторам римской империи, удивительный в том смысле, что затмевал все другие чудеса, – возвышался как ошеломляющий памятник этому убеждению. Толпы, которые стекались на инаугурационную постановку munera на его арене, знали, что они гораздо больше, чем зрители. Точно так же, как в древние времена римляне собирались на протяжении веков, чтобы проголосовать за своих магистратов или подготовиться к военной службе, так и сейчас, поднимаясь по лестницам и занимая свои места, они двигались в ритме, столь же почтенном, как сам Рим. То, что каждый гражданин должен быть ранжирован в соответствии с его богатством и статусом, оставалось в эпоху Флавиев тем же, чем было еще в первые дни республики: организующим принципом римского государства. В отличие от парковой зоны Золотого Дома, где допускалось беспорядочное смешение богатых и бедных, сенаторов и плебса, Амфитеатр Флавиев представлял собой одну огромную перепись, высеченную из камня. Тит, всего шесть лет назад занимавший должность цензора, знал, что народ без порядка - это просто сброд. Заняв свое место в амфитеатре, он предстал взорам не толпы, а своих сограждан. Рядом с ним стояли сенаторы; над ним, строго разделенные в соответствии с богатством, профессией, племенем, одеждой и полом, стояли все остальные. Для любого, кто беспокоился о том, что римский народ, возможно, утратил свой древний дар гражданской сплоченности, это было самое приятное зрелище: живая, дышащая, подбадривающая демонстрация того, что они остались общиной. "Рим возвращается к себе".8