А затем, внезапно, все изменилось, полностью и навсегда. Прошел час после полудня. В Мизене, в двадцати милях через залив от Помпей, Плиний переваривал свой обед. Лежа на диване, он – что было неизбежно – читал книгу. Тем не менее, когда сестра прервала его рассказом о замечательном облаке, появившемся на небе, он, не колеблясь, взял свои сандалии и поспешил к подходящему наблюдательному пункту. Глядя на Неаполитанский залив, Плиний увидел, что его сестра не преувеличивала. Облако не было похоже ни на что, что он когда-либо видел раньше. Его племянник позже вспоминал об этом в ярких выражениях: "По внешнему виду и форме оно больше всего напоминало сосну, поскольку имело колонну огромной длины и высоты, как будто это был ствол, увенчанный множеством ветвей".52 Другие, возможно, описали бы это как грибовидное облако. Плиний, человек, как никто в мире способный оценить, какую захватывающую возможность для исследования работы природы это сулило, не мог быть более взволнован. Решив более тщательно исследовать это явление, он приказал приготовить для него камбуз. Он приказал ему направляться к облаку.

Из Мизенума было невозможно определить гору, с которой он поднимался. У людей по ту сторону залива, однако, такой проблемы не возникало. Там, у подножия Везувия, мощь извержения ощущалась в таких конвульсиях, что стены, как и семнадцать лет назад, прогибались и рушились, и казалось, что вся гора "превращается в руины".53 В Геркулануме, к западу от Везувия, люди ошеломленно смотрели на возвышающийся над ними столб из пепла и камней. Всего через несколько минут после того, как оглушительный грохот возвестил об извержении, облако уже поднялось на многие мили в небо, закрыв солнце. Затем, примерно через тридцать минут, начал моросить слабый дождь из пемзы и пепла. Послышался звук, похожий на звуки труб, и люди начали кричать, что великаны, давно погребенные под массивом горы, подняли восстание, и их можно увидеть среди дыма. Те, кто был на улицах, разбежались по своим домам; те, кто был в своих домах, вышли на улицы. Многие, отчаявшись вообще сбежать из Геркуланума, спешили в гавань или по дороге, ведущей в Неаполь: ведь таким образом они не только оставляли Везувий позади, но и чувствовали ветер в лицо. Пемза и пепел, уносимые дыханием ветра, медленно уносились на восток: прочь от Неаполя, в сторону Помпей.

Здесь, хотя был еще ранний полдень, с таким же успехом могла наступить ночь. Только на юге и востоке, вдоль линии горизонта, оставался хоть какой-то намек на солнце, похожий на самый слабый из рассветов. В остальном темнота была полной. У помпеянцев, желавших увидеть руины, обрушившиеся на их город, не было иного выбора, кроме как полагаться на лампы и факелы. Держа их на руках, пробираясь по пемзе, которая уже начала засорять улицы, они видели, как крыши прогибаются под тяжестью их груза и с течением часов все больше и больше проваливаются. Чем чаще это происходило, тем больше люди нервничали по поводу укрытия в своих домах и тем выше была вероятность того, что они попытаются сбежать. Поток людей и вьючных животных, нагруженных всем, что можно было перевезти, выехал через городские ворота и направился по открытым дорогам. Однако и здесь таилась опасность. К пемзе были примешаны обломки скал, "обугленные и растрескавшиеся от жара огня".54 Сорванные с вершины Везувия силой извержения и подброшенные высоко в воздух, они теперь падали на землю подобно неровным, но смертоносным градинам: настоящий ливень. Кроме того, пемза, хотя и была слишком легкой, чтобы причинить телесные повреждения, выпадала в достаточных количествах, чтобы сделать дороги, ведущие из Помпей, труднопроходимыми для движения - и уж точно невозможными для фургонов. Те, кто хотел спастись на лодке, обнаружили, что гавань завалена мусором: плавающая на воде пемза образовала такую густую пену, что суда не могли пробиться на открытую глубину. "Заполненные горными обломками воды вдоль побережья в мгновение ока превратились в простые отмели, непроходимые".55

Точно так же сбит с толку этим вызовом был адмирал мизенского флота. Плиний, несмотря на свою первоначальную цель - отправиться на корабле исследовать грибовидное облако, быстро расширил масштабы своей миссии. Его побудило к этому получение письма, как раз когда он собирался отплыть. Его прислала женщина с виллы на берегу прямо под Везувием. Написанное за несколько часов до извержения – и, следовательно, свидетельствующее о том, насколько ужасающими были предзнаменования надвигающейся катастрофы, от землетрясений до призраков гигантов, для тех, кто пережил их, – оно открыло Плинию глаза на насущную ответственность: необходимость организовать массовую эвакуацию. Вот почему, отправляясь в плавание из Мизена, он сделал это во главе флота. С попутным ветром в парусах он и его галеры шли хорошо; но даже в этом случае, когда они достигли вод ниже Везувия, то обнаружили, что не в большей степени способны войти в гавань, чем люди, выброшенные на берег, покинуть ее. На мгновение Плиний задумался, не повернуть ли назад; но ветер был против него, и он не стал показывать то, что его люди могли ошибочно истолковать как страх. Соответственно, он продолжил движение на восток вдоль побережья, стремясь к Стабии. Здесь, где пемзовый дождь был намного слабее, чем непосредственно в тени Везувия, он и его флот смогли наконец пристать к берегу. В гавани Плиний нашел своего друга, сенатора по имени Помпониан, который отчаянно пытался спастись и был в отчаянии оттого, что ветер дул против него. Плиний, обняв своего друга, утешил его, а затем – отчасти для того, чтобы продемонстрировать отсутствие собственного беспокойства по поводу сложившейся ситуации, а отчасти потому, что он был перепачкан пеплом, – предложил принять ванну. Помпониан, чья вилла стояла над гаванью, приказал своим рабам отнести адмирала в баню. Затем, как только Плиний завершил свое омовение, он присоединился к хозяину за ужином в прекрасном расположении духа – "или, по крайней мере, демонстрируя хорошее настроение, которое при данных обстоятельствах было не менее примечательным, чем было бы подлинное хорошее расположение духа".56

Тем временем в пятнадцати милях вдоль береговой линии от того места, где Плиний наслаждался гостеприимством Помпониана, смерть готовилась предъявить права на Геркуланум. Весь день и вечер людям, все еще остававшимся в городе, казалось, что худшего они, возможно, избежат. Ветры продолжали дуть с северо-запада, и выпавшая пемза была очень легкой. Но затем, примерно за три или четыре часа до полуночи, гнев великанов, освобожденных от уз, которые так долго держали их в заточении, достиг новой степени ужаса. С вершины Везувия начала подниматься струя красного огня. Не всех клубящихся облаков, скрывавших его, было достаточно, чтобы скрыть зловещее свечение от глаз тех, кто собрался у подножия горы. Сквозь пепел полосами полыхали молнии и зазубренные языки пламени. "Ночь была такой кромешной, что их пламя казалось от этого еще более ярким".57 Наступила и прошла полночь. Затем, через двенадцать часов после первого извержения, зрители в Геркулануме, наблюдавшие за мерцанием и вспышками молний над ними, заметили кое-что новое. Им не пришлось долго осмысливать увиденное: светящееся красное облако, поднявшееся из столба пепла, начало стекать по склону Везувия прямо к ним. В ужасе люди срывались с места и бежали. Те, кто мог, бросились в море; те, кто не мог – матери с младенцами, маленькие дети, старики – забились в подвалы, где они уже нашли убежище. Все погибли одинаково. Лавина пепла, пемзы и газа, движущаяся с огромной скоростью, за считанные минуты накрыла весь город. Ни одно живое существо не могло пережить ужасную жару. Кожа покрылась испариной, кишки сварились. Мозги, пробивавшиеся сквозь черепа, растворялись при прохождении огненного облака. Головы были снесены со статуй. Балки, черепица, стены: все было отправлено в полет. Весь город остался погребенным под землей. Началось погребение Геркуланума.

То, что произошло что-то ужасное, было очевидно каждому на берегу Неаполитанского залива. Все еще была ночь, и грибовидное облако, которое к этому времени достигло почти невозможной высоты, закрывало луну и звезды. Изменение поведения горы ощущалось в воздухе. Плиний в "Стабиях" пытался преуменьшить значение вспышки молнии над Везувием и настоял на том, чтобы лечь спать; но мало кто присоединился к нему в отходе ко сну. Хотя на вилле Помпониана никто не мог разглядеть точных деталей того, что происходило в пятнадцати милях от него, было достаточно очевидно, что извержение, каким бы угрожающим оно ни было с самого начала, вступало в новую и зловещую стадию. Падение пемзы теперь было таким сильным, что, если бы Плиния не разбудили встревоженные слуги, он оказался бы запертым в своей спальне, в то время как подземные толчки стали такими сильными, что, казалось, вся вилла может рухнуть вокруг них. Состоялось тревожное совещание. Было ли безопаснее укрыться в каком-нибудь подвале или спуститься в гавань и довериться морю? В конце концов, поскольку вилла– казалось, вот–вот рухнет со своего фундамента, Плиний и Помпониан решили, что наименее худший вариант - это отправиться на кораблях. Сначала, чтобы защититься от камней, которые сыпались теперь во все возрастающем количестве, они и их слуги обвязали головы подушками; затем, зажегши факелы, они начали пробираться вниз по склону. К этому времени уже взошло солнце, но рассвет с таким же успехом мог быть и сумерками. Ветер оставался противным, и поэтому ничего не оставалось, как ждать на берегу. Служитель расстелил простыню. Плиний, тяжело дыша, лег на нее. Он попросил принести чашку воды. Затем он позвал на секунду. Ветерок все еще дул ему в лицо. Пепел и пемза продолжали падать.

Однако люди боялись, что могут оказаться в ловушке не только с подветренной стороны от извержения. На дальнем берегу Неаполитанского залива, в самом Неаполе, а также в Путеолах и Байях нарастала паника. Разрушительные подземные толчки, сопровождавшие разрушение Геркуланума, впервые дали понять людям, живущим вдоль береговой линии к западу от Везувия, что они тоже могут быть в опасности. Землетрясения, в отличие от облаков пемзы, не зависели от ветра, распространяющего хаос и смерть. В Мизене судороги, заставившие Плиния покинуть виллу Помпониана, одновременно пробудили ото сна и его сестру, и племянника. Они вдвоем, не зная, что делать, вышли во двор своего дома. Там, по крайней мере, не было крыши, которая могла бы упасть им на головы. Они сели. Младший Плиний, всегда приходившийся племянником своему дяде, развернул том истории и начал делать заметки.

Но затем, с наступлением рассвета, сила землетрясения усилилась. Даже младший Плиний был вынужден признать, что время для учебы прошло. Он должным образом приказал нагрузить повозки; затем они с матерью вышли из дома и направились к оживленным улицам. За ними последовали другие, и вскоре казалось, что все жители города разбегаются. Младший Плиний, как только они с матерью добрались до открытого места, тщетно пытался стабилизировать свои повозки, которые катались взад и вперед все более яростно; но даже при этом, отвлеченный надзором за своими рабами, он не мог удержаться и постоянно поглядывал через плечо на простор залива позади себя. Там лежала картина ужасного чуда. Там, где раньше было море, простиралась суша. Морские существа, выброшенные на берег отступающими водами, усеяли пески. Вдалеке огромное грибовидное облако, хотя и оставалось еще на много миль в высоту, уже не достигало тех высот, которые были у него раньше. Сам Везувий, источник этого ужасающего зрелища, был увенчан языками пламени. Плиний в своей энциклопедии восхищался тем, как по всему миру, "в огромном количестве мест и огромным количеством способов, огонь естественным образом вспыхивает из земли".58 Плиний-младший, как бы он ни нервничал за своего дядю и ни решил не покидать бухту до его возвращения, по крайней мере, утешался тем, что великий энциклопедист оказался прав.

"Они поглощают города целиком, погребая их под землей так, что от них не остается и следа".59 Так отмечал Плиний, писавший о землетрясениях. Если бы он смог при первых лучах рассвета осмотреть место, где находился Геркуланум, он увидел бы сквозь слабую пемзовую морось зрелище, достаточно ужасающее, чтобы заслужить целую новую главу. Оказалось, что землетрясения были не единственными природными явлениями, способными похоронить город. Час за часом высоко над Везувием рушился столб пепла и камней, который в какой–то момент, казалось, был готов задеть сами небеса. Периодически вслед за первой лавиной, обрушившейся на Геркуланум, на город обрушивались новые потоки пыли с огненными краями. Пепел, пемза и камни; деревья, вырванные с корнем со склона горы; обломки рухнувших стен; черепица со снесенных крыш: все было унесено повторяющимися волнами, похоронившими город и выплеснувшимися в море, так что к рассвету все до последнего следа жилья исчезло под почти сотней футов щебня. Береговая линия изменилась до неузнаваемости. От Геркуланума ничего не осталось. На месте знаменитого города, основанного много веков назад победоносным Гераклом, была только пустыня. Гиганты заявили о своей мести.

В Помпеях, напротив, восход солнца, казалось, хотя и условно, обещал облегчение кошмара. Впервые с момента первоначального извержения ливень из обломков начал ослабевать. Правда, многие из тех, кто предпочел укрыться в своих домах, а не бежать, погибли: оказались в ловушке под огромными скоплениями пемзы и либо задохнулись, либо были раздавлены обрушившейся каменной кладкой. Но многие остались живы. Некоторые, оказавшиеся в плену у обломков, рыдали и звали на помощь. Другие, боясь выйти на открытое место, съежились там, где лежали. Собаки выли, обезумев от голода и страха. Казалось, что сам город, как искалеченный зверь, стонет от боли. Те, кто осмелился выйти из своих укрытий, выйдя на призрачный свет и пробираясь через обломки, сделали это так быстро, как только могли. Хотя все здания, кроме самых верхних этажей, были погребены под пемзой, беглецы все еще находили тропинки через то, что раньше было улицами, чтобы сбежать. Они направились к городским воротам, мужчины вели свои семьи, рабы тащили тяжелые мешки, дети на бегу держались за руки. Врач, сжимая в руках коробку с медицинскими инструментами, готовился выйти из своего убежища рядом с амфитеатром; служитель храма бережно собрал особые сокровища своего святилища и изо всех сил старался не рассыпать их, унося прочь; женщина, спасающаяся бегством примерно с двадцатью другими беглецами, прижимала к себе крошечную статуэтку Фортуны.