Такова, во всяком случае, была версия, выдвинутая флавианскими пропагандистами. Вителлий, печально известный своим обжорством, был чудовищем по части аппетита. Однако в этом поношении павшего императора было нечто большее, чем элемент лицемерия. Веспасиан тоже был предан бывшей рабыне. Антония Каэнис, известная своим умом, потрясающей памятью и знакомством с самыми сокровенными делами дома Цезаря, служила секретарем матери Клавдия. Несмотря на то, что ей, как бывшей рабыне, было запрещено выходить замуж за римского гражданина, она жила с Веспасианом как его жена во всем, кроме номинального статуса: отношения, которые, по мнению многих, принесли пользу Цезарю не меньше, чем самой Каэниде. В конце концов, она была женщиной, которая знала, где похоронено множество тел.

Императоры, что бы они ни говорили публично, давно признали незаменимость рабов, воспитанных в императорском доме. Они не только были наделены более полным пониманием того, как функционирует империя, чем многие сенаторы; они также, вероятно, были чрезвычайно умны. Предоставление свободы таким рабам позволяло им открыто служить Цезарю в качестве его агентов. Некоторые, однажды поднявшись по служебной лестнице, впоследствии достигли поразительных высот. Печально известным примером был Антоний Феликс, который, как и Каэнис, изначально был рабом матери Клавдия: отправленный править Иудеей, он совершил замечательный подвиг, женившись ни на ком ином, как на сестре Ирода Агриппы.* Самого Клавдия, как императора, ответственного за столь стремительное социальное восхождение, широко высмеивали как одураченного своими вольноотпущенниками; но Веспасиан знал лучше. Он оценил, насколько эффективно покровительство Клавдия бывшим рабам улучшило имперскую администрацию. В начале своей карьеры он пользовался их поддержкой. Теперь, как император-выскочка, он зависел от их советов и услуг. Каэнис был не единственным, кто помог ему взвалить на себя бремя правления. Было много и других. Некоторым из них – хотя, естественно, это нисколько не смягчило осуждения Вителлия за то, что тот поступил точно так же, – Веспасиан даже присвоил звание всадника.

Здесь было что-то, способное привести в ярость каждый класс общества. Плебеи могли возмущаться зрелищем иностранцев, которые когда-то считались их законными подчиненными, наслаждающихся богатством, превосходящим их самые смелые мечты; элиты могли гневно заявлять, что страна катится ко всем чертям. Петроний, сенатор, которого даже Нерон признал самым стильным человеком в Риме, язвительно высмеял эту тенденцию. A Автор художественной литературы, а также знаток моды, он извлек из великого водоворота римского снобизма незабываемую кошачью сатиру на нуворишей. Тримальхио, так он назвал своего миллиардера фридмана. Предыстория его создания была красноречивой. Как и Азиатикус, Трималхио изначально был деликатесом, секс-игрушкой для своего хозяина, а также для его любовницы; однако, в отличие от Азиатикуса, он разбогател как вольноотпущенник, занявшись бизнесом: ‘За одно плавание я заработал крутых десять миллионов. Я немедленно выкупил все старые поместья моего хозяина. Я строю особняк, покупаю рабов и вьючных животных; все, к чему я прикасался, превращалось в золото".45

Если эти хвастовства и вызывали дух чего-либо, то это были Путеолы: порт, откуда Азиатикус, совершив свой первый побег, направился работать в бар. Нигде больше – возможно, даже в Риме – в такой степени не воплощались переменчивость эпохи. Только в Путеоли можно было легко сколотить состояние из ничего; и только в Путеоли были возможности потратить их в вульгарной манере Трималхио, на предметы роскоши, только что привезенные со всего мира, вперемешку, без соблюдения приличий и вкуса. Плиний на другом берегу залива мог бы трудиться над каталогизацией огромного разнообразия всего, что есть под солнцем, и разложить его по четким категориям; но его усилия были высмеяны причалами большого порта, где продукты питания, сокровища и люди составляли одну неразборчивую смесь. Вот почему в эпоху, когда рабы могли стать всадниками, а сирийцы-римлянами, именно Путеолы, казалось, дали элитам особенно пугающий взгляд в будущее: мир, в котором все общепринятые различия в иерархии были сведены к нулю, и единственное, что действительно имело значение, - это деньги.

Однако существовал и другой способ представить возвышение вольноотпущенников: не как угрозу традиции, а как ее увековечение. Тот факт, что римляне с такой готовностью освобождали своих рабов, всегда удивлял посторонних. Еще во времена Августа греческий историк с удивлением отметил, что это был "один из их самых священных и неизменных обычаев".46 Народ, который первоначально, согласно легенде, был набран Ромулом из числа пастухов, разбойников и беглецов, они никогда не утверждали, что обладают особой родословной или произошли из почвы своего города. "Что это за идиотизм, когда ты готов предоставить свободу тем своим рабам, которые этого заслуживают, а затем завидовать их правам гражданства".47 Так, по слухам, сказал своему народу один из римских царей – человек, который сам начинал жизнь рабом. Это был урок, который римляне никогда не забывали. Если рабы, работающие в полях или шахтах, вряд ли когда-нибудь будут освобождены, то те, кто находится в тесном контакте со своими владельцами – бухгалтер, который ведет дела своего хозяина, горничная, которая причесывает свою госпожу, – действительно могут надеяться, что в награду за долгую и верную службу однажды получат свободу. Естественно, позор от срока их рабства никогда полностью не исчезнет. Мел, однажды использованный для отбеливания ног, никогда не удавалось полностью смыть. Гражданин, чье тело использовалось для удовлетворения сексуальных потребностей другого мужчины, всегда будет запятнан этим неизгладимым позором. Вольноотпущенники по этой причине по закону не имели права баллотироваться на должность. Однако на их сыновей такое ограничение не налагалось. Поэтому неудивительно, что сенаторы, ревниво относившиеся к своему происхождению, были так готовы морщить нос при виде всего, что отдавало "богатством и духом вольноотпущенника".48 Они слишком хорошо знали, к чему это может в конечном итоге привести.

Уже сейчас в городах Кампании декурионами служили люди, чьи предки во времена Августа считались рабами. Большинство этих предков – например, Трималхион Петрония – сколотили состояние на бизнесе, а затем быстро вложили его в землю. Магистрат в Путеолах или Помпеях с таким прошлым все еще мог страдать от перешептываний коллег из более солидных семей; но служба декурионом, несмотря ни на что, была общепринятым способом для высокомобильных людей обмыть репутацию, запихнуть скелеты в шкафы. Когда сын Умбриция Скавра баллотировался на пост дуумвира, он не привлек внимания к тому факту, что является наследником империи рыбных приправ - и, конечно же, он победил на выборах. Подобным же образом потомки вольноотпущенников вполне могли скрывать свою родословную: либо скрывая в своих именах что-либо, что могло отдаленно отдавать подобострастием, либо вообще отказываясь от них. Однако большинство придерживалось иного курса. Вольноотпущенник по закону принадлежал к семье своего господина; и это объединение, в долгосрочной перспективе, могло предоставить его потомкам такие возможности. Жизнь в таком городе, как Помпеи, была опасной. Смерть, даже для элиты, была постоянным риском. Такая династия, как Эпидии, могла бы проследить свое происхождение на многие столетия назад, но это было необычно. Семья, которая обеспечивала Помпеи магистратами на протяжении двух, трех, четырех поколений, вполне могла, при таких превратностях судьбы, оказаться в один прекрасный день без наследника. В таких обстоятельствах для потомка вольноотпущенника лучше унаследовать его имя, богатство и статус, чем позволить ему полностью исчезнуть. Все должно измениться, убеждала бы себя такая семья, чтобы все могло остаться по-прежнему.

Императоры могут приходить и уходить, землетрясения разрушают храмы, потомки рабов попадают в число элиты – но Помпеи, этот древний город, основанный много веков назад Гераклом, всегда будет Помпеями.

Гиганты Пробуждаются

В течение нескольких дней Неаполитанский залив был взбудоражен землетрясениями. Племянник Плиния, который гостил со своей матерью на вилле Плиния в Мизене, позаботился о том, чтобы следить за ними. Хотя младшему Плинию было всего восемнадцать, он уже перенял от своего дяди как увлечение чудесами природы, так и стремление делать заметки. Серьезный и исполнительный молодой человек, Плиний однажды отчитал его за то, что он ходил пешком, а не брал носилки: ведь, взяв носилки, он получил бы возможность почитать книгу. "Впустую тратится все время, которое не посвящено учебе".49 Таково было изречение Плиния.

Его энциклопедия служила памятником волнующему принципу: не было ни одного события, столь примечательного, ни одного чуда, столь тревожащего, которое не могло бы стать для римлянина законным объектом расследования. Землетрясения, при всем ужасе, который они могли вызвать, были столь же подвержены методическому исследованию, как и все другие объекты его потрясающих исследований. Плиний, подробно описывая, сколько раз они сотрясали мир, винил в них не погребенных гигантов или – как это делали некоторые другие ученые – воздух, запертый под землей, а ветры. "Земля никогда не трясется, за исключением тех случаев, когда море смертельно спокойно, - писал он, - а небо настолько неподвижно, что нет ни малейшего дуновения ветерка, на котором могла бы взлететь птица, и все силы ветра иссякают; а это случается только после того, как он особенно порывистый, несомненно, потому, что все ветры в конечном итоге оказываются запертыми в венах и скрытых пещерах неба".50 Вот и вся теория. Но Плиний был внимателен и к практическим аспектам. Он перечислил множество наблюдений: что землетрясения наиболее часты весной и осенью; что они часто сопровождаются приливными волнами и звуками, похожими на крики или лязг оружия; что самое безопасное место в шатающемся здании - прямо под аркой. Для Плиния землетрясения, сотрясавшие Кампанию изо дня в день, были чем-то большим, чем неудобство: это были явления, которые обещали лучшее понимание мира.

Неудивительно, что в других местах точки зрения, как правило, были несколько иными. В Помпеях, спустя семнадцать лет после сильного землетрясения, в результате которого рухнуло так много зданий, восстановление все еще было неполным. Прибыв в город морем и войдя в него через ворота, которые вели из гавани, я сразу же был поражен этим. Храм Венеры, возведенный на огромной искусственной платформе прямо через главную дорогу от особняка Скавра и видимый издалека с моря, был самым большим в городе. Первоначально построенный в честь своего открытия в качестве колонии и посвященный богине, которая была ее покровительницей, он служил памятником почти двухвековой истории Помпеи. Тем не менее, хотя части комплекса были восстановлены, большая его часть по-прежнему представляла собой одну огромную строительную площадку. Внутренний двор был изрыт глубокими траншеями; по его бокам громоздились большие строительные блоки; повсюду были разбросаны кучи мусора и щепок. Никто из строителей храма не нуждался в объяснении Плиния, какой ущерб может нанести землетрясение. Тем не менее, сам масштаб проекта, каким бы огромным он ни был, свидетельствовал не только об уязвимости Помпей. Это свидетельствовало также о чем-то большем: вере в свое будущее. Венера, облаченная в золото и драгоценности, подаренные ей Поппеей Сабиной, не покинула свой город, как и те, кто трудился над восстановлением святилища богини. Все они, будь то благодаря своим благодеяниям или своему труду, были посвящены возведению храма большего, богатого и великолепного, чем тот, что стоял здесь раньше. Его восстановление символизировало бы возрождение самих Помпей.

Естественно, по мере того, как подземные толчки сотрясали город день за днем, люди беспокоились о том, что эти конвульсии могут предвещать для проекта. С тревогой было отмечено, что источники на склонах над Помпеями пересохли и что людей неестественных размеров – "фактически, таких существ, какими, как предполагается, были гиганты"51 – можно было мельком увидеть, иногда на Везувии, иногда за городом, иногда даже в самих Помпеях, шагающих по суше или расхаживающих по небу. И все же жизнь продолжалась. Некоторые, опасаясь худшего, возможно, предпочли бы собрать вещи и уехать; но было много таких, кто не собирался покидать город. В конце концов, это был их дом. И поэтому большинство помпеянцев остались на месте.

У городских декораторов, которые к настоящему времени уже поднаторели в заполнении трещин, ремонте поврежденных деталей, подкрашивании фресок, конечно, не было недостатка в работе, чтобы занять себя. Другие тоже, от мала до велика, продолжали заниматься своими повседневными делами. Декурионы встречались со своими клиентами, учитывали их деловые интересы, консультировались со своими коллегами; рабы, послушные ритмам требований своих владельцев, вели такую жизнь, какую их заставляли вести. В самом городе все еще было много источников, способных удовлетворить потребности людей. Недалеко от Форума, на главной торговой улице города, вода продолжала брызгать изо рта Фортуны, богини изобилия. Вполне уместно, что фонтан находился недалеко от особняка Эпидия Сабина, человека, чьи перспективы – после смерти Мая – были теперь более блестящими, чем у кого-либо другого в городе. Нельзя сказать, что благосклонность Фортуны ограничивалась Эпидием. За его домом находился почтенный банный комплекс, который был так сильно поврежден во время сильного землетрясения, который был реконструирован до великолепного состояния, так что посетители теперь могли пользоваться самыми современными удобствами: полами с подогревом, работающими фонтанами, бассейном. В других местах на улице у людей были дела: нужно было сделать доставку, сделать магазины для персонала, приготовить еду для гостиниц и баров. В пекарне в двух кварталах от бань пара ослов крутила мельницу. Залаяли собаки. По камням мелькали ящерицы. Виноград на винограднике в самом дальнем конце улицы стал жирным и сладким на солнце.