Должная дань популярности Веспасиана среди римской бедноты - но, тем не менее, это самая невероятная история. Императоры действительно были привержены тому, чтобы кормить массы в столице (в конце концов, именно для этого и существовало пособие по безработице); но никто никогда не чувствовал себя обязанным поддерживать их в работе. Даже в Риме бесплатных поставок хлеба могло оказаться недостаточно, чтобы уберечь безработных от голодной смерти. Участь тех, кто был настолько несчастен, что вынужден был ютиться у одного из городских мостов, размахивая своими лохмотьями от падальщиков и голодных собак, была достаточно обыденной, чтобы поэты могли пожелать такой участи своим соперникам. За пределами столицы, где никому не давали бесплатного хлеба, безработицы следовало опасаться еще больше. Иногда, это было правдой, вельможа, стремившийся завоевать расположение своих сограждан, поступал так, как Май в Помпеях, и предлагал своим согражданам ту или иную форму помощи; но никогда на регулярной основе. Смена времен года, требования к рабочей силе были слишком непостоянны для этого. Даже философы – при всем том, что они могли чувствовать, что "природа повелевает делать добро каждому человеку"36 – никогда не думали направить это чувство во что-либо, отдаленно напоминающее помощь бедным. Почему они должны были это сделать? Бедные, отнюдь не ведущие более жалкую жизнь, чем богатые, часто казались гораздо счастливее тех, кто был лучше их: им было о чем меньше беспокоиться. Таково, во всяком случае, было мнение мудрецов. "Никто не считает бедность, какой бы неудобной она ни была, тяжелым бременем, если только сам не настроен на это".37 Это, конечно, означало, что жалобы тех, кто находится на грани голодной смерти, были простой симуляцией: точка зрения, для отстаивания которой вряд ли нужно было быть философом. Обычно считалось, что граждане, находящиеся в самом низу списка, сами навлекли на себя свои несчастья. Бедность была вызвана моральными недостатками. Здесь, в обществе, где каждый римлянин знал, что его определяют в результате строгого и безжалостного процесса калибровки, он был готовым источником уверенности для всех, кто стоял за чертой бедности. Этого было недостаточно для успеха; другие должны были потерпеть неудачу. Не только это: они должны были показать, что потерпели неудачу. Анонимное сообщение, нацарапанное на стене в Помпеях, говорило за многих: ‘Я ненавижу бедных. Любой, кто просит что-то бесплатно, сумасшедший; заплати цену и получи товар".38

Мнение сограждан было единственным мерилом, по которому человек мог по-настоящему оценивать себя. В борьбе за честь, которая всегда, с момента основания Рима, оживляла римское общество, обязательно были как проигравшие, так и победители. Не каждый мог получить призы. Обездоленные служили своим начальникам, по сути, зеркалом. Процветание и слава были ничем без отражения, которое давали им бедность и стыд. И все же слава римского народа заключалась в том, что даже самые бедные из них – поденщик, отвергнутый мастером, крестьянин, тщетно копающийся на клочке бесплодной земли, – все еще могли чувствовать себя гражданами. Дух свободы одушевлял их, гарантируя хотя бы толику достоинства. В конце концов, были судьбы и похуже голодной смерти: остаться без семьи или родины; не иметь средств правовой защиты от побоев или сексуального насилия; служить живым воплощением мерзости и деградации; причисляться к самому низшему классу людей. Римлянам не требовалось больших усилий, чтобы представить себе такое существование. Это было потому, что, служа тенью величия их города, оно проявлялось повсюду, куда бы они ни посмотрели.

"Основное различие в законе о личностях заключается в следующем: все люди либо свободны, либо рабы".39 Так было всегда. Как день немыслим без ночи, так и свобода немыслима без рабства. Свобода, по мнению римлян, была их неотъемлемым правом. Именно это убеждение в дни их восхождения к величию придавало им силы преодолевать все препятствия, не обращать внимания на все неудачи, любой ценой идти по пути к победе. Следствием этого стало очевидное исполнение предназначения их города, каким бы божественным оно ни было: править как владычица мира. И наоборот, отказавшись сражаться насмерть и предпочтя подчинение уничтожению, народы, вынужденные признать господство Рима, показали, что они приспособлены к рабству. Путешествуя по Сирии после взятия Иерусалима, Тит заставил своих пленников разыграть перед зрителями их собственное поражение: инсценировка как непобедимого величия Рима, так и причин, по которым иудеи, напротив, утратили все права на свободу. Действительно моральный урок.

Огромное количество пленников из Иудеи должным образом заполнило рынки Италии. Их ноги были намелены белым мелом, чтобы показать потенциальным покупателям, что они импортные, они стояли на castata, платформе, на которой проводились аукционы, где точно так же стояли бесчисленные другие пленники, захваченные легионами в течение предыдущих поколений: бритты и галлы, сирийцы и греки, испанцы и карфагеняне. Красноречивым показателем масштабов завоеваний Рима было то, что в Италии было больше рабов, чем где-либо еще в мире. Они составляли примерно четверть населения.40 Как и все остальные плоды империи – экзотические ингредиенты для приготовления пищи, редкий мрамор, фантастическая флора, – они иллюстрировали огромный размах римского владычества. Однако, более того, они послужили живыми уроками гражданской добродетели: ценности свободы.

Это, конечно, было не единственным предназначением рабов. Они существовали для того, чтобы делать все, что от них мог потребовать их хозяин, когда бы он этого ни потребовал. Для многих это означало непрестанный труд. На фермах и сельскохозяйственных угодьях, где проживало большинство рабов в Италии, большинство из них работали так тяжело, что большинство из них, проведя в полях от рассвета до заката, могли думать только о еде и сне. Другие трудились в шахтах, "изнуряя свое тело днем и ночью, глубоко под землей",41 другие работали в карьерах, третьи строили гавани, или туннели, или любое количество инфраструктурных проектов. После завоевания Галилеи Веспасиан отправил шесть тысяч самых сильных пленников к Нерону, который немедленно отправил их рыть канал. Однако подобная работа, какой бы подходящей она ни была для рабов, не была прерогативой исключительно рабов. Свободные люди также трудились в полях и на строительных площадках. Шахтеры и их подмастерья имели контракты, в которых оговаривалось их право уволиться. Это был класс людей, а не рабов, которые были известны элите как operae - чернорабочие. Отсутствие работы было таким бедствием именно потому, что по всей Италии существовало так много мужчин, отчаянно нуждавшихся в найме, гнувших спины, напрягавших мышцы, потевших на солнце. Рабство не было решением проблемы нехватки дешевой рабочей силы. Совсем наоборот. Рабы были, как выразился один философ, "наемниками на всю жизнь".42 Однако работа не обязательно была тем, что определяло их в глазах хозяев. Скорее, это был их статус товара: людей, которые, соглашаясь жить как собственность, а не погибать как свободные мужчины или женщины, служили утверждению чести, достоинства и превосходства тех, кто ими владел.

Будьте осторожны. Поскольку рабы, по определению, представляли собой низший класс человечества, всегда существовал риск того, что эта неполноценность, вместо того чтобы превращать их в полезные инструменты своего хозяина, может активно служить нанесению ущерба его интересам. Человек, довольствующийся рабством, как казалось римлянам, с большой вероятностью мог оказаться лжецом, или вором, или бездельником. И наоборот, раб, принявший себя таким, какой он есть, признающий, что ему не суждено иметь никакого статуса, кроме того, который исходит от его хозяина, или быть приписанным какой-либо добродетели, кроме лояльности, вполне может оказаться сокровищем. Удачное вложение средств в раба часто было вопросом удачи. Однако не исключительно. Магистраты, хорошо осведомленные о репутации мошенников-работорговцев, пошли на многое, чтобы регулировать рынок. Попытки скрыть физические недомогания были строго запрещены. Аналогичным образом, торговцы были обязаны сообщать обо всем в характере раба, что могло привести к снижению его цены: например, о склонности описываться в постель, или убегать, или пытаться покончить с собой. И не только эти недостатки следует иметь в виду. Как с лошадьми, так и с рабами: форма имела большое значение. Например, только дурак стал бы покупать британца для выполнения чего угодно, только не самой черной работы. Из галлов получались лучшие пастухи. Врачи, учителя, секретари: вот профессии, идеально подходящие грекам. Знатоки склонны были соглашаться, что выходцы из Азии лучше всего подходили для рабства. Естественно, эти соображения повлияли на цену. Всегда можно было заключить выгодную сделку; но на самом верху рынка, где потенциальные покупатели были строго ограничены кругом элиты, качество есть качество.

Нигде не было так очевидно, как в доме богатого человека, что рабы служили не предметом первой необходимости, а символами статуса. Чем более специализированную роль выполнял каждый слуга, тем лучше это отражалось на хозяине. Ожидать, что молодой человек, назначенный направлять пенис пьяного сенатора над ночным горшком, также будет чистить ему зубы, или массажистка будет одновременно выполнять функции парикмахера, было верхом вульгарности. Неизбежно, поскольку соревновательные инстинкты величайших людей Рима были такими, какими они были, стремление к превосходству было безжалостной движущей силой моды. Один рынок в столице, чуткий к спросу на новинки, зашел так далеко, что специализировался на рабах с уродствами: "безногих, безруких, трехглазых, рабынях с крошечной головой".43Ходили даже слухи, что торговцы держат детей в тесных клетках с целью замедления их роста, чтобы удовлетворить повальное увлечение карликами.44

Однако это всегда были изысканные вкусы. Главное внимание уделялось красоте. По закону человеческое имущество в такой же степени подчинялось сексуальным потребностям своего хозяина, как и любым другим требованиям, которые он мог к ним предъявлять. Мода среди декораторов интерьеров изображать сцены изнасилования на фресках служила постоянным напоминанием рабам обоего пола и любого возраста о том, что их тела им не принадлежат: их владельцы могли использовать их именно так, как им заблагорассудится. Таким образом, привлекательный сопровождающий неизбежно служил символом статуса во многом так же, как скаковая лошадь или античная статуя. Успех званого ужина в такой же степени зависел от приятной внешности официантов, как и от качества еды. Гости, которым назначали уродливых рабов, ворчали по этому поводу. Ничто так не вдохновляло служащего, как физическое совершенство, о котором больше всего мечтал каждый мужчина со вкусом, каждый сноб, каждый законодатель моды: зависть своих сверстников.В служащем не было ничего лучше физического совершенства.

Абсолютным достижением – примером чего является превращение Sporus в Poppaea Sabina – был мальчик, красивый, как самая красивая из девочек. Нерон, конечно, довел эту особую моду до уровня, с которым никто не мог соперничать; но, несмотря на все это, ее основной принцип не был чем-то новым. Действительно, это соответствовало тому, как каждый римлянин относился к рабству: как к институту, по самой своей природе обязанному феминизировать каждого мужчину, подвергшегося ему. Когда даже престарелый раб мог быть назван своим хозяином ‘мальчиком’, вряд ли было большим скандалом прихорашивать настоящего мальчика, наряжать его косметикой, завивать его длинные волосы в женственные локоны. Delicati – хорошенькие мальчики, домашние любимцы – были обычным явлением во дворцах, расположенных вдоль Неаполитанского залива; но их можно было встретить и в менее эксклюзивной обстановке. A Деликатес, купленный, чтобы произвести впечатление на гостей ужина в Помпеях, вряд ли мог сравниться по красоте с мальчиками, принадлежавшими более богатым завсегдатаям Байи; но даже в этом случае он мог служить своему хозяину выражением устремлений. Образ жизни элиты всегда соответствовал фантазиям людей, стремящихся к росту. Только на повальное увлечение евнухами, расходы на которые делали их недоступными для всех, кроме самых сказочно богатых, обычно смотрели косо. Это было связано не с какой-то особой заботой о жертвах "мерин-ножа", а скорее наоборот: с беспокойством о том влиянии, которое они могут оказать на сильных мира сего. Плиний, чей глаз был безошибочен на такие детали, отметил, что самым дорогим рабом всех времен был евнух: постыдная трата денег. Традиционалисты, боявшиеся Тита, также отмечали, что у него был особый вкус к евнухам. Нервозность по поводу того, что это может предвещать для его правления в качестве императора, вряд ли была удивительной. Опасались, что Рим может закончиться как двор какого-нибудь восточного монарха: декадентским, униженным, игрушкой щебечущих рабов, которые даже не могут считаться мужчинами.

По правде говоря, в этом страхе перед евнухами было нечто большее, чем казалось на первый взгляд. Это говорило – несмотря на то, что моралисты любили называть это мужественным отказом от зловещего иностранного обычая, – о гораздо более глубокой тревоге. Рабы были просто собственностью, существами, которые существовали для утверждения превосходства своих владельцев: но были ли они только этим? Необязательно. A Деликатес, обладай он остроумием, обаянием и интеллигентностью, вполне мог бы вызвать у своего владельца нечто большее, чем простое желание. Наглядным примером такой возможности стала карьера рабыни, некогда принадлежавшей Вителлию: не евнуха, а мальчика, в которого будущий император безнадежно влюбился. Отношения оказались столь же бурными, сколь и страстными со стороны Вителлия. Азиат – названный в честь региона мира, в котором, по мнению римлян, выращивались наиболее покорные от природы рабы, – показал себя полной противоположностью покорности. Столь же дерзкий, сколь и неотразимый, он вечно воровал, скрывался, доводя преданность своего хозяина до предела. Когда Вителлий, решив раз и навсегда разорвать отношения, продал Азиатика в школу гладиаторов, ему достаточно было посетить шоу, в котором дрался его любимец, чтобы немедленно выкупить его обратно. Кто же тогда был хозяином, а кто рабом? В свое время, после назначения Гальбой командующим Нижней Германией, Вителлий освободил свою возлюбленную. Затем, в тот самый день, когда его провозгласили императором, он возвел Азиатика в ранг всадника. Это повышение, шокирующее своей незаконностью, было расценено врагами Вителлия как пятно на чести не только императора, но и самого римского народа. Это усугублялось тем, что он настаивал на том, чтобы использовать Азиатика в качестве своего ближайшего советника. В свое время, после падения режима Вителлия, Муциан точно знал, как навести порядок. Азиат был приговорен не как вольноотпущенник и тем более не как наездник, а как раб. Он погиб на кресте.