Смотреть из Мизены на Неаполитанский залив, следить за грузовыми судами, проплывающими мимо по пути в Путеолы, восхищаться богатством и красотой, выставленными на обозрение вдоль берега, означало понять, что значит для всего мира быть связанным единым порядком. "Ибо кто станет отрицать, - требовал Плиний, - что теперь, когда величие римской империи позволяет противоположным концам земного шара сообщаться друг с другом, что жизнь улучшается благодаря обмену товарами, партнерству в благах мира и общедоступности вещей, которые ранее скрывались от нас?"11 Он был не единственным, кто удивлялся тому, как римское правление способствовало сокращению мира. Толпы в столице, собравшиеся поглазеть на триумф Веспасиана и Тита, делали то же самое. Будь то экзотические цветы, пересаженные для украшения садов сенаторов, или красители, добываемые из моллюсков в далеких морях, или редкие материалы, добываемые из самых недр земли, - было мало такого, чего не могли получить римские потребители. Естественно, они должны были быть достаточно богаты, чтобы позволить себе это; но именно это, по мнению даже самых строгих моралистов, делало такие предметы роскоши, как пурпур или золото, приемлемыми в качестве знаков отличия. Риск, конечно, всегда заключался в том, что они могли оказаться в руках людей, которые их не заслуживали – выскочек, профанов, карьеристов – или, что еще хуже, в том, что они могли подорвать репутацию тех, кто их заслуживал. Даже когда Плиний восхвалял плоды римского мира, он не забывал о рисках, которые они могли представлять для самих римлян: "из всех многочисленных народов, живущих на земле, самый достойный и честный".12

Нигде эта опасность не была так очевидна, как на кухне. В первые героические дни республики, когда даже сенаторов можно было встретить за плугом, римский народ питался простой, мужественной пищей, продуктами своих собственных полей, удобренных их потом. Греков, тем временем, они отвергли как женоподобных, суетящихся над кулинарными книгами. Однако римское завоевание мира изменило все это. Экзотические продукты, фантастические рецепты, знаменитые шеф-повара - все это было привезено в их город. Теперь, в эпоху цезарей, именно званые ужины Италии, "роскошные и расточительные",13 вызывали зависть греков. Несмотря на это, глубоко в характере римлянина оставалось затаенное подозрение к кулинарии. Вителлия презирали не только как обжору, но и как гурмана. Говорили, что его самое знаменитое украшение - блюдо, такое широкое, что напоминает щит, - было наполнено деликатесами, привезенными с самых границ востока и запада: "печенью рыбы-попугая, мозгами фазанов и павлинов, языками фламинго, внутренностями миног".14 Плиний, человек, который, безусловно, не был равнодушен к удовольствиям хорошей еды, относился ко всем подобным излишествам с отвращением. Его отталкивало, что гурманы могут есть кожу с хобота слона, жуя ее не потому, что она вкусная, а потому, что это позволяло им почувствовать, что они едят слоновую кость. Чудеса света заслуживают уважения. Этому убеждению Плиний приложил нечеловеческие усилия. Истинная ценность римской империи заключалась не в возможностях, которые она предоставляла для получения прибыли, или для разграбления ранее недоступных уголков мира, или для возбуждения пресыщенных вкусов, а в чем-то совершенно благородном: в ее успехе в раздвигании границ знания до уровня, ранее никогда не достигавшегося.

Чтобы познать мир во всем его богатстве и чудесах, необходимо было путешествовать. Не все можно было перенести в Рим. Существовали растения, которые могли пустить корни только в определенных почвах; животные, которые могли выжить только в определенных условиях; реки, озера, пустыни и горы, которым не было аналогов в Италии. Наиболее примечательным из всего этого было поразительное разнообразие человеческих обычаев. "Масштабы этого не поддаются исчислению – они почти такие же широкие, как масштабы самих человеческих группировок".15 Плиний, служивший во многих провинциях и в качестве адмирала Мизенского флота командовавший людьми, набранными со всего Средиземноморья, по собственному опыту знал, насколько разнообразными были народы, попавшие под власть Рима. Он сам видел, как, хотя Италия импортировала продукты со всего мира, она также, подобно любящей матери, собирающей своих детей, позволила отдаленным землям стать общим домом: "Ибо она объединила разрозненные империи, смягчила варварские обычаи, привела к общению на общем языке поразительное количество наций (все они говорят на негармоничных и диких языках), одарила человечество цивилизацией и стала, подводя итог, родиной народов по всему миру".16

Вывод был поразительным: каждому в империи было суждено в конечном счете стать своего рода римлянином. И не только это: завоевания Рима сделали варваров, живших за пределами правления Цезаря, которые не смогли воспользоваться его благотворным влиянием, только еще более варварскими. Плиний писал как человек, который во время своей службы на Рейне собственными глазами видел, как жили чаукианцы. Почему же тогда он должен сомневаться в том, что на островах северного моря водятся люди, родившиеся с лошадиными копытами или гигантскими ушами, или что в Африке, за Атласскими горами, может существовать племя, живущее в пещерах, питающееся змеями и разговаривающее исключительно с помощью писка? Даже самые отдаленные уголки мира не были полностью за пределами его поля зрения. Изучая отчеты путешественников, он мог прочитать, например, что из Персидского залива можно плыть на юг и прибыть в Испанию, и что к северу от Британии, за таинственным островом под названием Туле, весь океан покрыт льдом. Чем ярче сияло пламя римской цивилизации, тем больше оно освещало то, что прежде лежало во тьме. Именно это сделало возможным удивительный проект Плиния: "охватить все во всем мире".17

Знание - это сила. Миссия по постижению мира была не каким-то эксцентричным полетом фантазии, праздным развлечением, а героическим поступком, соответствующим достоинству римского народа. Флавианы, не меньше Плиния, были привержены этому принципу. Когда Веспасиан и Тит вскоре после прихода к власти провели перепись населения, полученная информация, естественно, послужила императору основой для его финансовых реформ; но это было и нечто большее, общественный сигнал о том, что хаотические дни гражданской войны закончились, что анархия изгнана, что во всем восстановлен порядок. Постижение ритмов и закономерностей природного мира также было обязанностью, отмахнуться от которой со стороны имперского народа было бы безответственно. Муциан, этот незаметный оплот режима Флавиев, не колеблясь, служа в далеких странах, записывал все замечательное, все неожиданное, что ему довелось увидеть. Будь то огромный платан, под которым он и дюжина товарищей устроили пикник; или исток реки Евфрат; или обезьяны, играющие в шашки; или старик 104 лет, у которого вырос совершенно новый набор зубов: все входило в компетенцию римлянина. Плиний, подробно описывая воспоминания великого человека, позаботился о том, чтобы по возможности дополнять их своими собственными воспоминаниями. Точно так же, как Муциан, посетив Грецию, встретил мужчину, который изначально, до того, как отрастил бороду и мускулы, был женщиной, так и Плиний, находясь в Африке, был свидетелем того, как невеста в самый день своей свадьбы превратилась в мужчину. Намеки на вселенский порядок можно найти даже в самых невероятных событиях. Однако проследить их можно было только в глобальной империи. Таково было высшее достижение римского народа: создать государство, способное открыть человечеству основы космоса.

Эти основы проявлялись не столько в потрясениях, приведших Флавиев к власти, сколько в мире, который они принесли миру. Это, конечно, не означало, что непредвиденные катастрофы могут не произойти. Плиний, перечисляя причуды небесных явлений, более века назад зафиксировал смерть человека из Помпей: его убила молния с ясного голубого неба. Мимолетно, на протяжении всей своей энциклопедии, он упоминал города, разрушенные совсем недавно: он отмечал, что Иерусалима больше нет, и что в Кремоне, незадолго до ее уничтожения, появился ранее неизвестный вид птиц, очень похожих на дроздов (сама птица, по словам Плиния, была "восхитительной"18). И все же кто мог усомниться, любуясь великолепным зрелищем Неаполитанского залива – его гаванями, заполненными судами со всего мира; его внутренними районами, богатыми виноградниками, фруктовыми садами и оливковыми рощами; его береговой линией, украшенной бетоном, – что хорошие времена остались навсегда: что дуга Вселенной действительно склоняется в сторону процветания?

Большая рыба в маленьких прудах

Когда-то, до прихода римлян, горы, возвышающиеся к востоку от Кампании, были домом для народа, которого в равной степени презирали и боялись все, кто жил вдоль Неаполитанского залива. Самниты, отважные воины, носившие ошейники из цельного железа и публично брившие лобковые волосы, зарекомендовали себя противниками столь же твердыми и неуступчивыми, как почва, из которой они добывали пропитание. Римлянам потребовалось три изнурительных военных действия, чтобы подчинить их; и все же, спустя почти четыре столетия после своего окончательного порабощения, они служили сверхбогатым жителям Неаполитанского залива как само воплощение крестьян. Естественно, времена, когда самниты спускались со своих горных твердынь, чтобы принести огонь и резню на мягкие земли под ними, давно прошли, поскольку они стали римскими гражданами более полутора столетий назад. Тем не менее, напоминания о далекой эпохе, когда они жили как свободный и независимая нация, не были полностью изгнаны из Кампании. Их язык оскан, некогда широко распространенный вдоль Неаполитанского залива, до сих пор можно было услышать на улицах Путеол или Помпей, увидеть надписи на выцветших памятниках или мельком увидеть в виде поцарапанных граффити. Более драматичным, однако, было их непреходящее влияние на театральность арены. Бойцы, одетые как древние самнитские воины, в шлемах с широкими полями, с покачивающимися гребнями и короткими мечами, долгое время были любимцами болельщиков; и хотя теперь, когда жители Самния причислены к римским гражданам, называть таких гладиаторов ‘самнитами’ считалось невежливым, их стиль ведения боя оставался слишком популярным, чтобы от него отказаться. Тем, кто посетил мунеруи поглазел на воинов в тяжелых доспехах, нужно было напомнить не только о том, насколько древними были гладиаторские бои, но и о другом, не менее поразительном факте: их истоки лежат в Кампании.

Кампанцы не завидовали присвоению Римом их наиболее самобытного культурного наследия. Это пошло им на пользу. Их школы гладиаторов пользовались международной известностью, а их оснащение превосходило мечты других стран. Капуя, древний город, граничащий с Самниумом, был домом как для самой элитной школы гладиаторов из всех, так и для амфитеатра, который на протяжении столетия считался крупнейшим в мире. В Путеолах, где уже был полностью исправный стадион, Веспасиан заказал строительство второго, почти такого же большого, как в Капуе. Другие провинциальные города также стали свидетелями одержимости Кампании мунерой. Амфитеатр в Помпеях, например, был самым старым из когда-либо построенных из камня; но не менее красноречивым был тот факт, что на протяжении большей части правления Нерона в нем не было гладиаторов. Это не отражало отсутствия энтузиазма у помпейцев к кровавым видам спорта – скорее наоборот. Они были настолько фанатичны в своей поддержке, что в г.н.э. в 59 году они ввязались в драку с фанатами из соседнего города. Сенат, полный решимости пресечь подобное хулиганство, не только отправил в изгнание наиболее выдающихся граждан, участвовавших в драке, но и запретил городу устраивать гладиаторские бои на целое десятилетие. Это наказание, а также отказ помпеянцам в развлечении, к которому они были пристрастны, нанесли сокрушительный удар по их чувству собственного достоинства. Двадцать лет спустя стыд от этого все еще ощущался как нечто болезненное.

Помпеи – как Колония, как Кремона, как Беритус – считаются колонией. Тщеславие его жителей поддерживалось не основанием города Гераклом, а его привилегированными отношениями с Римом. Верно, процесс становления колонии, включающий в себя высадку в Помпеях двух тысяч отставных легионеров и систематическое стирание осканской культуры, был жестоким; но теперь все это стало древней историей. Помпеянцы считались не просто римскими гражданами, но и гражданами своего рода Рима. Жить в колонии означало быть таким же восприимчивым к меняющимся ритмам жизни в столице, к ее моде, напряженности, потрясениям, как Океан к фазам луны. Вот почему наказание, наложенное сенатом на помпеянцев, было таким болезненным; и вот почему, вместо того чтобы безропотно перенести его, они стремились отменить его. Несмотря на то, что помпейцы находились в нескольких днях пути от столицы, у них все еще были высокопоставленные друзья. У Поппеи Сабины, этой самой очаровательной покровительницы, были и корни, и собственность в регионе; и действительно, за год до своей смерти она убедила Нерона ослабить запрет на гладиаторов. Сам император, посетивший Помпеи и привезший с собой от своей жены щедрые подношения в виде драгоценностей и жемчуга для Венеры, божественной покровительницы города, был встречен с диким энтузиазмом. Группировки, определяющие себя как ‘поклонники Нерона’ и ‘фанаты Поппеи’, стали доминировать в городе. Везде, где нужно было петь или где на стенах оставалось место для граффити, они позаботились о том, чтобы все знали о своей преданности императорской чете: подножка, на которую различные местные политики, почуяв возможность, быстро ухватились. Каждый год в Помпеях проводились выборы, чтобы определить, кто будет нести ответственность за город; и на этих выборах, после снятия запрета на гладиаторов, победили кандидаты, баллотировавшиеся с очевидным преимуществом. Все вместе они были известны как Neropoppaeenses: "поклонники Нерона и Поппеи".19