И весть об этом довольно скоро разнесется по всему известному миру. Сожжение Храма наложило печать на вывод, который, несомненно, уже был сделан Титу в течение того долгого и ужасного лета. Возврата к порядку, существовавшему до восстания, быть не могло. С главенством Иерусалима в регионе, которое долгое время поддерживалось благосклонностью Рима, было покончено навсегда. Вместо этого город должен был служить миру символом могущества, ужаса, непобедимости Рима. В течение двух с лишним столетий легионы не подвергали такой участи знаменитый город. Возможно, когда пламя начало лизать Храм, Тит действительно пожалел, что возможность вернуть его под опеку Агриппы была раз и навсегда закрыта; но, конечно, он не пролил ни слезинки над его судьбой.40 В ужасе, обрушившемся на непокорного врага, не было ничего постыдного. Совсем наоборот. Разрушение и резня - вот чему были обучены легионы. Хлынув во внутренний двор Храма, легионеры сражались не как дикие звери, а как солдаты, объединенные общим гражданством, люди, закаленные непреклонной дисциплиной, не испытывающие ни жалости, ни отвращения при виде зрелища крови. Пали тысячи. Внутренности, вываливаясь из вспоротых римскими мечами желудков, растекались по алтарю и стекали по ступеням святилища. Высоты, на которых стоял Храм, были охвачены одним огромным огненным пламенем, и казалось, что они кипят от самого своего основания. И все же море пламени было ничто по сравнению с океаном крови, как и легионерские эскадроны смерти по сравнению с легионами мертвых".41 И когда бойня была закончена, и храмовый комплекс был лишен всех своих сокровищ, а сам Храм лежал в руинах, легионы вынесли свои знамена во двор напротив восточных ворот, и там они водрузили орлов и принесли им жертвы; а затем, с громовыми возгласами, они приветствовали Тита как императора.

Иудеи, какими бы печально известными они ни были из-за своих обычаев и пророческой силы, никогда не воспринимались римлянами всерьез как военная угроза. Еще во времена своей независимости их королевство всегда считалось державой второго сорта, а их восстание, когда оно вспыхнуло, было провинциальным восстанием вполне знакомого рода. Теперь, четыре года спустя, взятие их столицы послужило императору и его сыну боевой наградой, превосходящей все, чем могли похвастаться Гальба, Отон или Вителлий. Когда через месяц после сожжения Храма Титу удалось захватить самый последний оплот повстанцев в Иерусалиме, большой дворец, построенный Иродом, и в городе не осталось никого, кого его люди могли бы грабить, насиловать, обращать в рабство или убивать, он приказал стереть его с лица земли. Уцелел только один участок стены и три башни: "стена для защиты гарнизона, оставшегося на этом месте, и башни, чтобы продемонстрировать потомкам, насколько гордым и могущественным был город, когда-то стоявший здесь, пока не был побежден мужеством римлян".42 Иудеи больше не были презренным народом, они превратились в противников, достойных цезаря, а их столица - в город, достойный сравнения с любым в летописях войн. Благодаря своему уничтожению Иерусалим теперь имел такое значение для римского императора, какого никогда не имел, пока существовал. Веспасиан, покинувший Египет незадолго до окончательного завершения боевых действий в иудейской столице, мог вернуться домой, зная, что ничем не примечательная репутация его семьи теперь отшлифована до блеска.

Молодая императорская династия была многим обязана иудейским повстанцам.

Князь мира

Никто не умел праздновать победу так, как римляне. Именно Ромул указал путь. Вернувшись домой после того, как собственными руками убил сабинянского царя, он выставил напоказ свою добычу на улицах Рима. Его войска, разбитые по своим различным подразделениям и распевающие на ходу грубые песни, маршировали рядом с ним. Сам Ромул, "одетый в пурпурную мантию и с лавровым венцом на голове",43 ехал в великолепной колеснице, запряженной четверкой лошадей. Через весь город петляла процессия. Затем, в конце ее, Ромул взошел на Капитолий и принес жертву богам. Путь, который он таким образом проложил, был тем, по которому шли многие последующие поколения военачальников. Помпей, Цезарь, Август: все они отпраздновали то, что римляне называли triumphus: триумф.

Однако со времен Августа этот обычай все больше утрачивал силу. Императоры, с подозрением относившиеся к славе, которую триумфы даровали тем, кто их удостоился, приберегали эту честь для себя. Самое последнее, устроенное Клавдием в честь его завоевания Британии, оказалось значительно менее грандиозным, чем могло бы быть в противном случае, из-за того факта, что, как всем было известно, сам Клавдий провел на острове всего две недели. Однако никто не мог обвинить нового императора и его сына в недостатке героизма. Оба получили ранения на поле боя: под Титусом действительно была убита лошадь, и он получил необратимое повреждение плеча. Сенат– в обязанности которого входило выносить решения по таким вопросам, должным образом постановил, что оба человека должны отпраздновать триумф; Веспасиан и Тит, нарушив традицию, но в манере, рассчитанной на то, чтобы согреть сердца традиционалистов, решили разделить эту честь. Результатом стало зрелище, какого римский народ не видел уже давно: зрелище, перенесшее его в ту эпоху, когда каждый год, казалось, приносил ему известия о новых победах, новых завоеваниях, новых триумфах. Освященные веками элементы ритуала, знакомые юным зрителям только по учебникам истории, были волнующе и ярко воскрешены. Это было так, словно ожила древняя история.

Веспасиан и Тит ехали так, как когда-то ездил Ромул, на великолепных колесницах, а Домициан - на не менее великолепном коне. Огромное количество награбленного – золота, серебра и слоновой кости; ковры, выкрашенные в редчайший фиолетовый цвет или расшитые реалистичными сценами; жемчуга и топазы, оправленные в ослепительные короны; экзотические животные всех видов - прошли парадом мимо ликующей толпы. То же самое касалось и пленных: всего семьсот человек, "самых высоких и красивых",44 из тех, кто был взят в плен после падения Иерусалима, вместе с двумя их наиболее выдающимися генералами. Когда процессия достигла Форума, стражники связали одного из командиров, повалили его на землю, а затем срезали плоть с костей, пока его тащили по каменным плитам в подземную камеру. Тем временем Веспасиан и Тит взобрались на Капитолий. Там они ждали на его вершине. Вскоре пришло известие, которого они ожидали: иудейский военачальник мертв. По Форуму прокатился шум радости. Пришло время завершить празднование дня, принести жертву, отдать дань Юпитеру. Над коленопреклоненными быками замахнулись топоры, и кровь забрызгала скалу Капитолия. Были осмотрены внутренности. Предзнаменования оказались хорошими. Дым поднимался к небесам, и аромат жарящегося мяса разносился по городу, где для римского народа были приготовлены роскошные пиршества. Триумф свершился.

После войны наступил мир. Победа, одержанная Веспасианом, была, конечно, одержана не только над иудеями. Все это знали, но никто не упоминал об этом. Мысль о том, что римлянин может праздновать триумф над своим согражданином, вызывала отвращение, и Веспасиан, конечно же, не хотел привлекать внимание к средствам, с помощью которых он стал императором. Однако его триумф, хотя и над варварами, не мог не сыграть свою роль и в гражданской войне. Это напомнило зрителям о конфликте, который совсем недавно охватил столицу, и убедило их в том, что с подобным насилием теперь покончено навсегда. Вечером накануне своего триумфа император и Тит встретились за традиционными пределами Рима, на Марсовом поле, и провели там ночь, поскольку древний закон римского народа гласил, что только в день триумфа полководцу и его армии может быть позволено войти в город. Нигде не провозглашалось, что дни солдат, беснующихся на улицах, прошли, когда легионеры с важным видом проходили по маршруту процессии; но каждая формализованная деталь триумфа провозглашала именно это. Подобным же образом, когда Веспасиан совершал жертвоприношение в кульминационный момент процессии, никто из наблюдавших не мог забыть ад, который совсем недавно охватил Капитолий: на самом священном холме Рима все еще виднелись следы пламени.

Однако император уже приступил к их исцелению. Он лично приступил к расчистным работам, подобрав почерневшую каменную глыбу и перевезя груз щебня на тележке. Он приказал поискать документы, которые могли бы заменить три тысячи бронзовых табличек, многие из которых датировались самым зарождением Рима и были уничтожены, когда сгорело государственное архивное управление на Капитолии. Он уже приказал построить новый храм Юпитера, такой же великолепный и внушительный, как старый, на фундаменте исчезнувшего сооружения. Roma resurgens- таков был лозунг, выбитый на его монетах. "Рим вернулся".

Нерон, конечно, после великого пожара провозгласил то же самое послание. Это сравнение было не из тех, на которые Веспасиан хотел обратить внимание. В отличие от Отона или Вителлия, он ничего не выигрывал, изображая нероновскую позу. Совсем наоборот. Образ Веспасиана – грубоватого, деловитого, склонного к экстравагантности и показухе - уже многое сделал для дела Флавиев. Вместо того чтобы извиниться за отсутствие у него родословной, он выставил это напоказ. "Род воинов, взращенный на сабинских ягодах":45 так один поэт, не нашедшийся, что сказать получше, прославил родословную Веспасиана. Показной в своей скромности, он с презрением отказался от гулких залов Палатина ради жизни в пригороде или – в летнюю жару – на своей ферме в Сабинянах. Конечно, у него не было намерения поселяться в Золотом Доме. Рабочие, которые при Нероне были наняты для строительства самого фантастического комплекса, когда-либо построенного в Риме, были наняты Веспасианом для столь же эффектного проекта сноса. Внешние территории поместья были возвращены к их первоначальному назначению. Когда Колосс, наконец законченный спустя десятилетие после его первоначального ввода в эксплуатацию, был установлен на обочине дороги, ведущей к Форуму, на нем было лицо не Нерона, а Солнца. Наиболее драматичной из всех была судьба декоративного озера, которое находилось в самом сердце парка. Осушенный и залитый бетоном, он с таким же успехом мог никогда и не существовать. Однако Веспасиан стремился не только разрушать, но и созидать. Проницательный, как всегда, он заметил вопиющий пробел в инфраструктуре столицы. В то время как другие, более мелкие города могли похвастаться амфитеатрами, построенными из камня, Рим этого не делал. Единственное здание, когда–либо существовавшее в городе, – небольшое и устаревшее строение на Марсовом поле - было уничтожено во время большого пожара.* Таким образом, решение казалось очевидным: посвятить место, известное как сад удовольствий одного человека, удовольствию всего римского народа. Построить на нем амфитеатр. "Вернуть Риму былое величие".46

Такой проект строительства позволил Веспасиану представить себя вдвойне как императора. Никто в городе не сомневался, наблюдая, как геодезисты намечают обширное пространство, которое должно было образовать арену, глазея на простор зоны для сидения, восхищаясь роскошной красотой отделки, что новый император спонсирует сооружение, превосходящее мечты любого предыдущего цезаря. Даже память о Нероне, этом великом артисте, была отодвинута в тень. По мере того, как поднимались ряды кресел, этаж за этажом, становился очевиден весь масштаб амбиций Веспасиана: создать пространство, в котором мог бы собраться весь римский народ. Однако Веспасиан строил свой амфитеатр не только для того, чтобы развлекать плебс. Его целью было также просвещение их: напомнить им о том, что первоначально означало слово император. На протяжении истории Рима многие полководцы удостаивались этого титула на поле боя. Тит, приветствуемый своими легионами среди руин Иерусалима, был лишь самым недавним. До его присвоения Августом это слово использовалось в основном для описания полководца, одержавшего победу в войне. Сооружение такого масштаба, как Амфитеатр Флавиев, могло быть построено только городом, победившим во многих войнах. Веспасиан не был, в отличие от Нерона, человеком без боевого опыта. Он знал, каково это - спать на твердой земле, выпускать кишки варвару, наблюдать, как мухи роятся вокруг открытой раны. Именно как такой человек он заказал свой амфитеатр. Именно как такой человек он стремился воздвигнуть его как памятник правлению Рима над миром.

Однако Веспасиан тоже был актером. Не меньше, чем Нерон, он обладал талантом превращать Рим в театральную декорацию. Его амфитеатр, каким бы массивным он ни был, одновременно состоял из дыма и зеркал. Император и сын, отпраздновав триумф, позаботились о том, чтобы ни у кого не осталось никаких сомнений относительно того, как именно флавиевская реконструкция столицы финансировалась. Римский народ, в конце концов, собственными глазами видел, как по его улицам шествовали богатства Иудеи. И не только это. Также к триумфу были приложены огромные рекламные щиты, иллюстрирующие особенно драматические моменты войны – уничтожение иудейских фаланг, штурм богатых городов – вместе с "большим количеством кораблей".47 Мало кто в толпе оценил бы правду: иудеев было слишком мало, чтобы встретить легионы где-либо, кроме как из-за стен; что единственным богатым городом, который штурмовали в ходе войны, был Иерусалим; что никогда не было никаких морских сражений, только охота за беглецами через озеро, и что иудеи были слишком малочисленны, чтобы противостоять им. странная стычка с пиратами. Новый император и его сын, проезжая верхом по улицам Рима, не просто праздновали триумф; они также инсценировали мошенничество.

Никто из наблюдавших за ними, конечно, не осмелился бы указать на это. Однако это было очевидно любому, кто имел хотя бы смутное представление о подоплеке иудейского восстания. Освященная временем традиция гласила, что только завоевание новой территории заслуживает триумфа. Подавления восстания было недостаточно. Правда, Тит, все еще находясь в Иудее, взял за правило обращаться с ней точно так, как если бы это была недавно аннексированная территория: разместил свой самый грозный легион, X Fretensis, для размещения гарнизона в том, что осталось от ее столицы, и формально объявил регион провинцией. Вот почему триумф должен был принять ту форму, в которой он состоялся. У Веспасиана не было иного выбора, кроме как изображать из себя завоевателя ранее непокоренной земли, богатой жемчугом, слоновой костью и вышитыми коврами. Титус, еще больше углубившись в фантазию, заявил, что взял штурмом столицу, которая никогда прежде в своей истории не подвергалась штурму. "Город Иерусалим, который все вожди, короли и народы до него либо безуспешно атаковали, либо оставили совершенно без суда и следствия, он разрушил".48 Так было провозглашено на огромной арке, воздвигнутой в Большом цирке. Подобные послания, будь то высеченные на памятниках по всей столице или сочиненные восхищенными поэтами, были повсюду. Год за годом чеканились монеты с изображением женщины, склоненной в трауре, и лозунгом IUDAEA CAPTA - "Иудея взята в плен’. Смысл был ясен: Веспасиану и Титу удалось подчинить варварскую землю, ранее находившуюся за пределами римского владычества.*Такого завоевательного подвига не было со времен Августа. Слава этого события окутала Флавиев – а вместе с ними и весь Рим – ореолом из чистейшего золота.