Затем, на пятнадцатый день осады, римскому тарану наконец удалось пробить брешь. Легионам не потребовалось много времени, чтобы прорваться сквозь стену. И все же, даже когда его люди заняли предместье, лежащее за ним, Тит знал, что до начала осады еще далеко. За внешней стеной простирались две внутренние стены, а за ними, в древнем сердце Иерусалима, раскинулся сверкающий городской пейзаж с дворцами, особняками и башнями. Самым ошеломляющим из всего – образом, как верили иудеи, самой вселенной, местом, лично выбранным их богом для своего престола, единственным зданием в мире, которое по праву считалось его святилищем, – был Храм. Его чудеса прославлялись далеко за пределами Иудеи. Таинственное место, в котором ритуалы, совершенно непохожие на ритуалы других стран, были строго скрыты от посторонних, это было также место несравненной красоты. "Незнакомцам, приближавшимся издалека, она казалась горой, покрытой снегом: все те ее участки, которые не были покрыты золотом, были ослепительно белыми".33 Такая награда была достойна Цезаря.

Чувство собственного достоинства, однако, было не единственным мотивом, побудившим Титуса завладеть знаменитым зданием. Он уже смотрел в будущее. Как только мятежники среди них будут уничтожены, иудеям придется смириться с правлением его отца. Храм мог служить им эмблемой римского порядка, как это было в прошлые времена. В конце концов, Агриппа, который преданно сопровождал его на войне, был его покровителем. Священство, восстановленное под надзором царя, было бы священством, готовым снова приносить жертвы от имени Цезаря. После взятия Иерусалима и завершения необходимых репрессий все могло вернуться в нормальное русло. Однако это было бы возможно только в том случае, если бы город быстро подчинился. В противном случае риск был очень велик. Со дня сожжения Капитолия прошло пять месяцев; и кто мог сказать, что, если повстанцы продолжат свое бесплодное сопротивление, какое бедствие не постигнет еще один знаменитый храм? Соответственно, как только легионы прорвали вторую стену и заняли участок города, лежавший между ней и третьей стеной, Тит объявил временное прекращение осады. Артиллерия замолчала. Повстанцам был предоставлен шанс сдаться.

"Навязывать дела и пути мира, щадить побежденных и низвергать надменных посредством войны":34 таков был своеобразный гений римского народа. Тит знал, что многие иудеи все еще стремились сыграть свою роль в глобальной миссии Рима. Некоторые из них – Агриппа, Юлий Александр, Йосеф бен Матитьяху – были в его свите. Одна из них, Береника, была в его постели. Другие, однако, оказались в ловушке в Иерусалиме. Не все в городе были мятежниками. Многие – как мужчины, так и женщины и дети - отчаянно стремились подчиниться. Даже сами повстанцы, расколотые на различные фракции, не представляли собой ничего похожего на единый фронт. Титусу казалось, что у них была возможность поработать над их разногласиями и сомнениями. Пришло время устраивать парад.

Сочетание великолепия с угрозой было естественным для римлян. Титус, прирожденный шоумен, знал, как сделать так, чтобы это подействовало. Пока защитники уцелевшей городской стены толпились, чтобы поглазеть на это зрелище, он выстроил четыре легиона под своим командованием, двадцать вспомогательных когорт и восемь кавалерийских подразделений в ослепительной демонстрации устрашения. Одетые в кольчуги, выстроенные строем, самые смертоносные боевые силы мира стояли при полном параде; "и таков был блеск доспехов, такова совершенная дисциплина каждого человека, что даже самый смелый мятежник был полон страха".35Однако ворота по-прежнему оставались запертыми. Проходили дни. Город кипел от отчаяния и неповиновения. Ночью, проскользнув мимо часовых, дезертиры начали покидать город; и когда они добирались до холмов за городом, они садились на корточки, опорожняли кишечник и вычерпывали из своих экскрементов золотые монеты, которые проглотили перед побегом.

Однако эти беглецы были людьми, которые всегда боялись, что восстание против Рима приведет к катастрофе; а те, кто думал иначе, уповая на своего бога, презирали возможность изменить свое мнение. То же самое сделали и другие повстанцы в городе: военачальники, которые знали, что у них нет никакой надежды на прощение, и которые предпочли погибнуть в бою, чем подчиниться мести римлян. Это были люди, захватившие господствующие высоты в городе, и они не собирались их сдавать. Когда Тит, стремясь любым возможным способом подорвать их боевой дух, послал Йозефа обратиться к ним с безопасного расстояния - обрисовать в зловещих красках весь масштаб римской мощи, заверить повстанцев, что они сражаются не только с легионами, но и со своим собственным богом, который осудил их за их преступления и принял сторону Цезаря, – решимость защитников только укрепилась. Один из них, застав Йосефа врасплох, вырубил его кирпичом. Его заявление о том, что он пророк, признанное самим императором и самоочевидно подтвержденное событиями, было встречено воплями проклятия.

Оскорблять друга Цезаря означало, конечно, оскорблять самого Цезаря. Титу, приказавшему своим людям возобновить осаду, не было необходимости подталкивать их к бою. Оскорбления, нанесенные Риму иудеями, были многочисленными и тяжкими. Очевидно, они требовали расплаты. Один легион больше, чем любой другой, ощущал это с грубой и мучительной интенсивностью. Солдаты XII Фульминаты, люди, потерявшие своего орла во время отступления Цестия из Иерусалима, теперь, при Тите, получили шанс искупить свою вину. То, что позор поражения может быть смыт выкованным из железа мужеством, сверхчеловеческими усилиями и приверженностью к проявлениям безжалостного террора, было постоянной темой в римских анналах. Легионеры Двенадцатого полка, призванные штурмовать Иерусалим, могли почувствовать себя участниками легендарного измерения. Велики были их труды, героична их решимость. Валили все больше деревьев, пока на десять миль вокруг не осталось ничего от прекрасных лесов и парков, которые когда-то обрамляли город, кроме огромной пустыни пней. Были построены огромные платформы, огромные пандусы, огромные башни; и когда иудеи, которые их добывали, подожгли туннели и все рухнуло, люди Двенадцатого упрямо снова принялись за работу. Сначала вместе с другими легионами они построили стену вокруг Иерусалима длиной почти в пять миль и завершили ее – к изумлению и ужасу наблюдавших за происходящим защитников – всего за три дня; затем они вернулись в город и на место своего недавнего бедствия. Объектом их усилий была огромная крепость под названием Антония: построенная Иродом и названная в честь Марка Антония, Титу ничего не оставалось, как взять ее штурмом, поскольку она служила ключом к Храму. И вот, изнывая от летней жары, измученные своим трудом, непреклонные в своем стремлении доказать, что они достойны быть солдатами Рима, люди XII Фульминаты продолжали трудиться; и неделя за неделей платформы поднимались.

Когда все четыре легиона трудились на осадных работах, шум войны вокруг "Антонии" был особенно оглушительным. Помимо стука молотков и распиловки, слышался также непрерывный грохот артиллерийской стрельбы, сейчас более громкий, чем когда-либо с момента прибытия Тита в Иерусалим. Иудеи, когда они разгромили экспедиционный корпус Цестия, захватили большое количество осадного снаряжения; но им было непросто справиться с незнакомыми машинами. Однако с начала осады прошлодва месяца : времени, достаточного для того, чтобы защитники овладели искусством. Как римляне обстреливали стены Антонии, так и иудеи стреляли в легионеров, трудившихся под ними. Грохот артиллерийских батарей противника, сердитый и отчаянный, звучал так, словно это было сердцебиение города. Однако вдали от осажденной крепости, на улицах, внутренних дворах, рыночных площадях Иерусалима царила тишина, достаточно глубокая и смертоносная, чтобы заглушить все; и это тоже был звук осады. В город пришел голод. Те припасы, которые оставались, были реквизированы различными группами боевиков. Остальное население, не имея выбора, начало голодать. Никто не плакал, никто не скорбел, ибо голод истощил все их страсти. С сухими глазами и кривыми ухмылками те, кто еще оставался в живых, смотрели на тех, кто уже погиб".36 Умирающие от голода, с гротескно раздутыми животами, бродили по открытым пространствам, как тени, и когда они падали, лежали без присмотра, скапливаясь на улицах. Командиры повстанцев, возмущенные зловонием, сначала попытались похоронить их, а затем, когда все свободное пространство в городе было исчерпано, сбросили с городских стен. Однако трупы по-прежнему скапливались; и все чаще, вместо того чтобы продолжать бесплодные попытки расчистить их, бойцы просто топтали их ногами.

Это святотатство потрясло Титуса. Наткнувшись на огромную груду тел, сброшенных в овраг, он застонал и воздел руки, уверяя богов в своем ужасе от того, что он видел. Точно так же, когда ему сообщили, что различные вспомогательные силы вспарывают животы беженцам в надежде обнаружить внутри них золото, он с негодованием осудил это как преступление. Величие Рима не должно было быть поставлено под угрозу попранием законов богов и людей. Однако эти сомнения, само собой разумеется, не подразумевали сочувствия к повстанцам. Рабы, восставшие против своих хозяев, не заслуживали ничего, кроме самых жестоких репрессий. Недостаточно было просто наказать их; их наказание должно было послужить уроком всему миру. Вот почему на арене преступников бросали на съедение зверям или предавали смерти целым рядом унизительных способов: для развлечения публики. Однако дешевле и проще было просто повесить неполноценного раба на кресте. Это было именно то, что легионеры делали со всеми, кого брали в плен, в первые недели осады, когда банды повстанцев все еще совершали вылазки из-за стен, чтобы совершать набеги или добывать продовольствие. Перед городскими стенами вырос огромный лес крестов. "Солдаты, давая выход гневу и ненависти, которые они испытывали к иудеям, издевались над своими жертвами, прибивая их гвоздями в различных позах".37 Не только повстанцы, но и сам Иерусалим превратился в зрелище.

И вскоре она стала еще более ожесточенной. Надежды, которые первоначально питал Тит на быстрое разрешение осады, были исчерпаны. Отказ иудейских повстанцев сдаться не оставил ему иного выбора, кроме как стереть в порошок всех до единого несогласных. С начала осады прошло десять недель - и теперь, наконец, иудейская оборона начала рушиться. 3 июля облицовочная стена "Антонии" внезапно обрушилась. Первоначальная атака на брешь была отбита; но два дня спустя под покровом темноты небольшой отряд легионеров пробрался через завалы, перерезал горло иудейским часовым и затрубил в трубу с крепостного вала. Иудеи в панике отступили через входы, соединявшие крепость с Храмом; римляне, штурмом взобравшись на рухнувшую стену, чтобы овладеть Антонией, попытались последовать за своими отступающими противниками. Однако после ожесточенной борьбы они были отброшены, и иудеи, замуровав входы, смогли обезопасить всю стену Храма по периметру. Его внешние стены были такими массивными, а строительные блоки, использованные для их возведения, такими колоссальными, что он фактически представлял собой еще одну крепость: цитадель, "на которую было потрачено больше забот и усилий, чем на все остальное".38

Не то чтобы Титус был обескуражен. В конце концов, великие подвиги требовали больших усилий. Он снова созвал своих людей на изнуряющую демонстрацию труда. несмотря на изнуряющую жару и ужасную вонь и пыль, им удалось сравнять "Антонию" с землей всего за неделю. Затем они снова приступили к сооружению пандусов, на этот раз у стен Храма. Четыре были подняты из фундамента Антонии; четыре, что было самым утомительным из всех, - из основания самого Храма. Сопротивление, тем временем, было столь же яростным, сколь и отчаянным. Были расставлены ловушки, в которых большое количество легионеров сгорело заживо. Попытка взобраться на стены была отбита с массовыми жертвами среди римлян. Стены оказались непроницаемыми даже для самых мощных таранов. Однако Титус, мрачный и неумолимый, отказался останавливаться. Он знал, что Храм, несмотря на все его неудачи, был почти в его руках. И так оно и оказалось.

С начала осады прошло более трех месяцев, и планы Тита относительно Иерусалима уже не были такими, какими они были раньше. Даже сейчас он предпочитал по возможности не разрушать Храм - но не ценой новых жертв со стороны римлян. Вскоре после провала его лобовой атаки на внешнюю стену Храма он отдал приказ поджечь его ворота. Золотые и серебряные пластины, подаренные отцом Юлия Александра, начали плавиться, капать и шипеть; дерево под ними загорелось; колоннады, обрамлявшие внешний двор Храма, загорелись. Защитники Иудеи, окруженные огромной стеной огня, отступили во внутренний двор, внутри которого стояло массивное здание самого святилища. За ним находился последний уцелевший участок колоннады; и здесь многие тысячи людей из города внизу, мужчин, женщин и детей, искали убежища по заверению пророка, что там они получат от своего бога "чудесные знамения своего освобождения".39 Но пророк обманул их. Им и всем, кто находился на высотах, где стоял Храм, не было спасения. И вот расплата была близка.

Это было 10 августа. С момента поджога ворот прошло два дня. Огромное количество легионеров расположилось лагерем перед стенами внутреннего двора. Днем ранее иудейские бойцы пытались выбить врага с внешнего двора, но тщетно. Теперь, когда солнце поднялось над восточными холмами, они возобновили атаку. Их снова отбросили. Легионер, преследовавший их до стен внутреннего двора, подобрал горящий кусок дерева, взобрался на плечи одному из своих товарищей и швырнул его в отверстие в стене. За окном находилась одна из комнат, обрамлявших внутренний двор. Деревянные балки и гобелены были абсолютно сухими. Огонь разгорелся. Иудейские бойцы, увидев это, подняли ужасный животный вой боли. Теперь они и не думали удерживать свои позиции. Их единственной заботой было потушить пожар. Но было слишком поздно. Пламя вышло из-под контроля. Черный дым, поднимавшийся от пламени, уже поднимался высоко над Храмом, плыл над Иерусалимом, разнося иудеям по всему голодающему городу весть об ужасе, который они едва ли могли сосчитать: разрушении святилища, которое они считали самым святым местом на земле.