Однако в самом Риме – голове, от которой уже год с лишним гнил остальной мир, – появились признаки надежды. Мечи были вложены в ножны; солдатам приказали покинуть улицы; с Траурных лестниц были стерты все следы крови. Ничто в этом не было неизбежным. Масштабы продолжения насилия после убийства Вителлия были значительными. В конце концов, легионы Флавиев уже предали жителей Кремоны мечу, а Антоний, их командующий, был человеком, печально известным своими собственными амбициями. Однако ни он, ни все остальные шакалы вокруг него не смогли сравниться с Муцианом. Через день после убийства Вителлия, когда Рим все еще был полон мародерствующих солдат, а улицы завалены трупами, сенаторы осторожно вышли из своих укрытий. Собравшись в здании сената, они слушали, как им зачитывали письма Веспасиана и Муциана. Затем они проголосовали за предоставление Веспасиану огромного пакета полномочий и титулов: всего, что в течение предыдущего столетия составляло императорский титул. Однако одно положение было новшеством. В отсутствие Веспасиана было постановлено, что сенатом следует руководствоваться "согласно его воле или авторитету".26 Рука Муциана – великого партнера и полномочного представителя Веспасиана - была безошибочно угадана. И действительно, едва он прибыл в столицу во главе своих легионов, как в полной мере воспользовался разрешением, предоставленным ему сенатом. Вооружившись императорской печатью, "чтобы иметь возможность вести любые дела по своему усмотрению без особого одобрения императора", и обосновавшись на Палатине, он правил как магистр Рима.27

Однако Муциан, каким бы властным он ни был, также обладал определенной самоотверженностью. Человек глубокой утонченности, он был вполне доволен тем, что Веспасиан стал публичным лицом нового режима. Он распознал в деловом сабинянине инстинктивный и суровый консерватизм того рода, которого жаждал римский народ, израненный потрясениями прошедшего года. Уважение к традициям; соблюдение приличий; беззастенчивая приверженность исконным добродетелям Рима - вот чего требовало время. Однако обстоятельства той эпохи требовали и других качеств - и здесь сам Муциан был рад вмешаться. Ни одна династия не могла надеяться утвердиться без определенной меры безжалостности. Какой выбор был у победителей в гражданской войне, кроме как пойти наперекор случайным гражданским нормам, предать случайного достойного союзника, спонсировать случайные преступления? Конечно же, сенаторы, возражавшие против своевольного поведения Муциана, были вынуждены проглотить свое негодование и льстить ему так же усердно, как когда-то льстили Нерону. Антоний, увешанный пустыми почестями, мог только бессильно наблюдать, как VII Гальбианский легион, которым он лично командовал, был отброшен обратно к Дунаю. Различные родственники Пизона, несчастного голубокровного, усыновленного Гальбой, были незаметно устранены. То же самое было с братом Вителлия и Германиком, тем маленьким мальчиком, который был главным объектом самых заветных амбиций покойного императора. Муциан, каким бы искусным он ни был в взвешивании затрат и выгод, также был доволен тем, что не обратил внимания на возникшие пятна на своей репутации: установление нового порядка на настолько прочных основаниях, насколько он мог это сделать, было его единственным приоритетом. А тем временем вдали от столицы Веспасиан поддерживал свою репутацию честного человека и выжидал удобного момента.

Только после того, как весь мир был приведен в порядок, он намеревался отплыть в Рим. Хотя он был уверен в способности Тита подчинить иудеев, он не хотел покидать Египет до тех пор, пока их покорность не станет, по крайней мере, неизбежной. Иерусалим, в конце концов, был городом, который ему изначально было поручено захватить; и только с его падением он сможет вернуться домой в облаках необходимой славы. В равной степени, но по диаметрально противоположным причинам, он стремился не отправляться в Рим до тех пор, пока операции к северу от Альп не будут удовлетворительно завершены. Там не было ничего, что могло бы вызвать у Веспасиана, кроме смущения. Отказ германских легионов принести ему присягу sacramentum выставил на посмешище его притязания пользоваться всеобщим одобрением римского народа. Очевидно, что не было иного выбора, кроме как начать кампанию по умиротворению вдоль Рейна. Также очевидно, что это потребовало бы самой тщательной подготовки. В противном случае это могло привести к распространению крайне неприятного факта: гражданская война, несмотря на заявления пропагандистов флавианства, на самом деле была далека от завершения.

В конечном итоге – парадокс, достойный смятения времен, – именно германцы пришли на помощь Веспасиану. Ранней весной пророчество Веледы о том, что базам легионеров вдоль Рейна суждено пасть, казалось сбывшимся, когда умирающий от голода гарнизон Ветеры наконец открыл свои ворота батавам. Осада длилась много месяцев, и солдаты V Алаудэ и XV Примигении были вынуждены питаться травой. По условиям соглашения, заключенного с Цивилисом, батавы завладели базой и всем ее содержимым; легионерам был предоставлен безопасный проход, лишенный всего, кроме их жизней. Однако даже им вскоре предстояло потерпеть поражение. В восьми милях от Ветеры германские отряды, собравшиеся под знаменами Цивилиса, устроили засаду римской колонне. Один из двух командиров легионеров был взят в плен и отправлен в качестве трофея в Веледу.* Некоторых других офицеров держали в качестве заложников. Все остальные были брошены на корм воронам. Цивилис, возмущенный тем, что немцы нарушили присягу, данную им лично, осудил их как преступников; но он не захотел отказываться от их поддержки. Вместо этого, в подтверждение клятвы, которую он дал прошлым летом, что он уничтожит легионеров, которые удерживали Ветеру в качестве своей базы, он публично обрезал волосы, которым позволил отрасти длинными. Оставшимся войскам Вителлия в Нижней Германии Цивилис даровал жизни на тех же условиях, что и войскам при Ветере, удалось завершить эвакуацию, но ценой глубокого публичного унижения. Каждая база, как только ее гарнизон покидал ее, была разграблена догола и подожжена. Только два – Могонтиакум и Виндонисса – остались в руках римлян. В остальном от огромной цепи крепостей, построенных с таким трудом и неумолимостью вдоль всего Рейна, не осталось ни одной.

Все это стало для верховного командования Флавиев находкой. Уничтожение колонны легионеров немцами, поджог военной инфраструктуры: здесь были ужасы, восставшие из самых глубин римских кошмаров. Когда новости из Ветеры достигли столицы, зона боевых действий к северу от Альп предстала в ярком свете. Любое признание того, что Цивилис первоначально атаковал базу от имени Веспасиана, или что Сабин предъявил права на империю как цезарь, или что галльские сенаторы, отправляясь в поход, делали это во главе легионов, выстроенных как легаты, во имя римской империи, было полностью отвергнуто. Муциан, замышлявший окончательное поражение дела Вителлия, мог представить кризис на Рейне всего лишь как очередной раунд вечной борьбы: между порядком и анархией, между цивилизацией и дикостью, между римлянами и варварами. Только с помощью титанических усилий, подобных тем, которые были приложены после катастрофы на Вариане, можно было надеяться на разрешение ситуации. И теперь, с прекращением военных действий в Италии, такая попытка действительно стала возможной. Для решения этой проблемы можно было бы привлечь огромные и подавляющие силы.

Шли месяцы, и все больше легионов направлялось на великую работу по умиротворению. К лету не менее девяти из них действовали вдоль Рейна. Так же, как и огромное количество вспомогательных войск - среди них подразделение батавской кавалерии под командованием собственного племянника Цивилиса, ветерана многочисленных кампаний в Британии по имени Юлий Бригантик. К августу, когда Бригантик пал в битве, храбро защищая крепость на берегу Рейна от внезапного нападения своего дяди, война фактически закончилась. Сабин, будущий цезарь, уже исчез со сцены: потерпев поражение, он удалился на свою виллу, которую его рабы после его самоубийства сожгли, чтобы послужить ему погребальным костром. Цивилису, в целом более упрямому, удалось продолжить борьбу до начала осени, прорывая дамбы в попытке остановить продвижение своих противников, применяя партизанскую тактику против их гарнизонов, захватив их флагман и отбуксировав его вверх по Липпе, чтобы обеспечить Веледе еще один трофей. Однако все это было сделано для укрепления его позиции на переговорах. Конечно же, с приближением зимы и огромными силами вторжения, готовыми разорить его родину, Цивилис запросил мира. Он и его противники встретились на берегу реки Батав. Перед их прибытием рабочие снесли центральную часть моста; и теперь, ступив на то, что от него осталось, две переговорные группы общались друг с другом, крича через пролом: ‘Я всегда выказывал Веспасиану величайшее уважение, - заявил Цивилис, - и был известен как его друг’. Его завоеватели, неявно признавая это, были довольны тем, что сохранили ему жизнь и предоставили его народу те же условия службы, которыми они пользовались ранее.* Красноречивое предложение. Независимо от того, насколько усердно пропагандисты флавиев представляли батавов мятежниками против Рима, проявленная к ним снисходительность намекала на то, насколько сложной и неоднозначной на самом деле была их роль в конфликте.

Безусловно, Веспасиан многим обязан своему полномочному представителю. Муциан хитро и хорошо разыграл сложную партию. Слава об этом дошла не только до Рима, но и до нового императорского дома. Квинт Петиллий Цериалис, человек, которому Муциан доверил командование великой кампанией по умиротворению, был женат на члене семьи Веспасиана и поэтому мог считаться Флавианом. Как Сабин и Домициан, он был эффективным заложником Вителлия; в отличие от Сабина и Домициана, он совершил драматический побег из Рима, переодевшись крестьянином. Его страсть к приключениям была неугасимой. Иногда – как во время восстания Боудикки, когда он нетерпеливо выступил против мятежников во главе одного легиона, – это могло привести к катастрофе; но в целом это позволяло ему создавать превосходные копии. Конечно, его донесения с фронта были яркими и возбуждающими, что способствовало появлению в Риме ощущения, что Флавианы могут быть чем-то большим, чем просто узурпаторами: что им можно доверять в обеспечении городу не только мира, но и славы.

Вот почему Муциан, далекий от того, чтобы возмущаться успехами Цериалиса, удовлетворился тем, что подождал, пока война была почти выиграна, прежде чем сам прибыть в Галлию с подкреплением. С собой он привел Домициана, угрюмого, вспыльчивого, честолюбивого во главе войск в качестве цезаря – и, следовательно, даже отдаленно не соответствовавшего требованиям ситуации. Муциан, вместо того чтобы дать юному принцу пощечину, предпочел крепко обнять его. Кампания, как он заверил Домициана, не стоила его усилий: "Он должен воздерживаться от незначительных рисков, чтобы затем быть готовым к более серьезным".28 Вместо того, чтобы отправиться на фронт, Муциан отправил его в Лугдунум. Там, появившись перед народом, который всего год назад так восторженно приветствовал Вителлия, Домициан сыграл ценную роль в примирении галлов со своим домом. Веспасиан, узнав о поступке своего младшего сына, был достаточно впечатлен, чтобы обратить это в шутку: "Благодарю тебя, мой мальчик, - писал император, - за то, что позволил мне остаться у власти и даровал мне еще некоторое время на троне".29

Шутка, конечно, была тем более остроумной, что Домициан даже не числился наследником своего отца. У младшего сына Веспасиана никогда не оставалось никаких сомнений относительно своего места в иерархии. Особенно в то лето, забыть это было невозможно. Какими бы впечатляющими ни были ратные подвиги, совершенные к северу от Альп, они не могли сравниться по драматизму с великой войной возмездия, которая наконец, через четыре года после вспыхнувшего в Иудее восстания, достигла стен Иерусалима. Истинным мерилом мужественности, как считали римляне, была способность переносить суровые испытания, связанные с истощением и кровью; и Тит, исходя из этого, доказывал, что он герой, равный любому из героев прошлого их города. Иудеи не были, подобно батавам, простыми порождениями трясины. Они были древним народом, закоренелым в гордости, которую они испытывали за свое происхождение, и непоколебимым в своей убежденности, что они были любимцами ревнивого и требовательного бога. Повстанцы в Иудее, в отличие от тех, кто жил в более варварских землях, могли стремиться не просто свергнуть римское правление, но и полностью очиститься от всех намеков на сам Рим.

Заглядывая в будущее, лидеры иудейского восстания обращались также и к прошлому. Монеты теперь провозглашали возрождение древнего царства, прославляемого в их священных писаниях и пророчествах: Израиля. Письменность, использовавшаяся ростовщиками, была архаичной, напоминавшей о далекой эпохе, когда Храм только был построен. Календарь, которым пользовались переписчики, датировал годы не восшествием на престол кесаря, а тем, что они называли освобождением Иерусалима. Ни один повстанец никогда прежде не пытался столь решительно отказаться от притязаний Рима править миром; и хотя Веспасиану, город за городом, деревня за деревней, удавалось подавлять сопротивление на большей части провинции, их столица казалась настолько неприступной для гуляк, что большинство из них продолжало верить в будущее Израиля. Несомненно, пауза в римском наступлении не была потрачена впустую. Стены, и без того ощетинившиеся, вздыбились еще больше. Город кишел соперничающими группировками, и все они были вооружены до зубов. Тит, прибывший к воротам Иерусалима весной 70 г.н.э., столкнулся с задачей, с которой не сталкивался ни один полководец более двух столетий: осада, способная бросить вызов легионам на пределе их возможностей.................

"Воля бессмертных богов такова, что римский народ должен править всеми нациями".30 Вера в этот почтенный принцип, который закалял поколения легионеров никогда не сдаваться, никогда не оставлять поражение неотмщенным, в последнее время, конечно, сильно пошатнулась. Сначала распад империи в результате гражданской войны, а затем разрушение храма Юпитера на Капитолии заставили многих задуматься, действительно ли воля бессмертных богов была тем, чем она была на самом деле. Как в Галлии, так и в Иудее: дом Флавиев был обязан возместить ущерб, нанесенный уверенности римского народа в себе. Так получилось, что Тит с самого начала позаботился о том, чтобы вести осаду с яростной энергией. Вместо того, чтобы довольствоваться тем, что заставит Иерусалим сдаться голодом, он намеревался взять его штурмом. Объектом его первоначального нападения была стена, защищавшая северные пригороды города, и к которой, в отличие от укреплений на более скалистых участках, можно было подойти по ровной местности. Подобно термитам, легионеры распространились по окрестным лесам. Из заготовленной древесины были построены три огромные башни. Обшитые железом, увенчанные зубчатыми стенами, эти чудовищные сооружения позволяли римлянам обрушивать смерть на защитников. Тем временем с платформ, расположенных вдоль основания стены, легионы развернули свои машины для убийства. Сам звук артиллерийской стрельбы, час за часом, день за днем, был своего рода травмой: визг снарядов; грохот, когда они попадали в камень или человеческую плоть; "постоянный стук мертвых тел, когда они падали одно за другим с вала".31 Скорость, с которой летел болт, была такова, что он мог пройти через одного защитника и выйти через другого. Головы, сбитые валунами, могут разлететься в стороны, как выпущенные из пращи. Ребенок беременной женщины, пораженный снарядом в живот, может быть отнесен им на несколько сотен футов.32 Безжалостная, разрушительная, кошмарная бомбардировка никогда не прекращалась. Защитникам казалось, что штурм города был делом рук не столько людей, сколько демонов.