Однако император в своих переговорах с Сабином не принял во внимание интересы своих самых воинственных сторонников. Преторианцы, потрясенные перспективой потерять своего покровителя и опасавшиеся, что это приведет к их собственному уничтожению, были возмущены планами Вителлия. Действительно, их протесты были настолько многословны, что император ненадолго заколебался - но ненадолго. На следующее утро он облачился в темные одежды и отправился на Форум. С ним пришли члены его семьи и маленький сын, которого несли на крошечных носилках, "как на похороны".17 Толпа приветствовала его радостными криками, преторианцы - зловещим молчанием. Вителлий, решив не поддаваться ни тому, ни другому, объявил римскому народу, что гражданская война закончилась. Город должен был быть передан Сабину. Легионам Флавиев, наступавшим по Пути Фламиния, не было оказано никакого сопротивления. Веспасиану предстояло править как императору: "Я отрекаюсь от престола ради мира, ради нашей страны".18

Но Дискордию, свирепую и кровожадную, было не так-то легко оторвать от ее добычи. За зданием сената, у подножия Капитолия, стоял храм Конкордии, величайший памятник гражданской гармонии в Риме; и именно сюда стремился направиться Вителлий, сначала обняв своих детей, передав их римскому народу и разразившись слезами. Его намерением было преподнести богине свой меч, который он уже снял с пояса, как символ своего отречения и тем самым дать понять римскому народу, что гражданский мир наконец восстановлен; но Дискордия не собиралась позволять ему добраться до святилища ее соперника. Консул, которому Вителлий уже предлагал меч, отказался принять его; и теперь, вместо того чтобы позволить императору продолжить свое отречение, толпа преградила ему проход, так что у него не было другого выбора, кроме как вернуться на Палатин. Тем временем, когда Вителлий отступал с Форума, Сабин пытался добраться до него. Взбешенный сообщениями о случившемся, он был полон решимости вернуть контроль над ситуацией и в точности изложить толпе то, о чем было договорено. Однако он не учел нарастающего настроения насилия. Когда он и его сторонники направлялись к Форуму, они были застигнуты врасплох отрядом преторианцев. Атака была отбита; но Сабин, лучше обдумав свой первоначальный план, решил, что самым безопасным способом действий было бы отступить на ближайшую укрепленную позицию. И вот что он сделал. Он и его спутники взобрались на Капитолий.

Конечно, нигде так не благоухало патриотизмом, как здесь. Если Рим был главой мира, то Капитолий был главой Рима. Великий храм на его вершине, с покрытой золотом крышей, с четким профилем на фоне неба, был тем, что соединяло правление Юпитера на небесах с правлением римского народа на земле. В нем всему миру провозглашалось благословение богов на владычество Рима. Захватив контроль над Капитолием, Сабин сделал вызывающее и очень публичное заявление о законности своего дела. Той ночью, когда по городу пронеслись порывы ледяного дождя, он послал за своими детьми и племянником Домицианом. Преторианцы, небрежно несшие караульную службу вокруг холма, не смогли помешать им проскользнуть внутрь. Сабину также удалось тайком отправить гонца к Антонию, предупредив его о случившемся, и центуриона на Палатин, чтобы там упрекнуть Вителлия и потребовать, чтобы он обуздал своих сторонников. Все без конца. Когда небо начало светлеть, Сабину стало очевидно, что он в ловушке. Антоний был все еще в дне пути отсюда, и Вителлий оказался бессилен помочь. "Больше не будучи императором, он служил своим людям лишь для оправдания продолжения войны".19 Преторианцы, слишком остро осознававшие, что, вероятно, будет означать для них новый император, определенно не собирались сдаваться войскам императора-соперника. Дискордия одержала победу над своей сестрой.

Со времени убийства Гальбы прошел почти год; теперь сердце Рима снова стало ареной конфликта. Преторианцы продвигались вверх по самому священному холму Рима с такой решимостью, словно штурмовали какую-то крепость варваров, какую-то отдаленную столицу, удерживаемую закоренелыми мятежниками. Сабин и его последователи, забрасывая своих противников черепицей и блокируя их продвижение поваленными статуями, отчаянно пытались удержать их на расстоянии, но тщетно. Защитников было слишком мало; нападавшие были слишком решительны; обе стороны слишком небрежно относились к священной земле, по которой ступали. Кто первым поджег Капитолий впоследствии будет много спорить – но не о последствиях. Вскоре пламя уже лизало самое святое здание Рима, поднимаясь по его колоннадам, затем пробивалось сквозь фронтоны, обрушивая крышу. "И вот храм Юпитера, незащищенный, не разграбленный, с запертыми дверями, был сожжен дотла".20

Еще в апреле, провозгласив Вителлия императором, Сабин сделал это на Большом цирке, самом большом и знаменитом стадионе в мире. Теперь, восемь месяцев спустя, он оказался главным действующим лицом в спектакле, более ужасном, более душераздирающем, более ошеломляющем, чем все, что ставится в Цирке. Какой бы шокирующей ни была резня последних месяцев, по своему ужасу она не могла сравниться с сожжением храма Юпитера. Смятение сделало его шедевром. Однако этот шедевр – в отличие от разрушения Кремоны – не был тем, что угрожало поглотить его аудиторию. Толпы на Форуме, собравшиеся посмотреть, как горит Капитолий, с таким же успехом могли сидеть на трибунах, глазея на расколотые колеса колесницы и искалеченные конечности. Шум битвы смешался с полыханием огня. Затем началась резня. Хотя некоторым защитникам, включая Домициана, удалось ускользнуть из ада, большое количество было убито. Сам Сабин, пренебрегший сопротивлением, был взят в плен, закован в цепи и притащен к подножию Палатина. Там его приветствовал Вителлий, который пытался сохранить ему жизнь, но тщетно: император сильно ошибся в настроении. Толпа жаждала крови. Начали раздаваться свист и улюлюканье. Затем сверкнуло множество кинжалов. Сабин рухнул на землю. Его тело было изрезано, а головой размахивали как трофеем. Наконец, когда с расчленителями его тела было покончено, то, что осталось от его трупа, протащили через Форум и бросили на Траурной лестнице. Над ним, на вершине Капитолия, продолжал пылать огонь, в то время как под ним, у подножия ступеней, в мрачных и тяжелых тенях, отбрасываемых клубящимся дымом, возвышался храм Конкордии.

Убийство Сабина было всего лишь закуской к тому развлечению, которое должно было последовать. В тот вечер Рим казался умиротворенным, но спокойствие было обманчивым, и все это знали. Город находился на полпути между страхом и ожиданием. И действительно, задолго до рассвета Антоний и его легионы прибыли на окраины Рима. Предупрежденные об осаде Капитолия отчаянным сообщением Сабина, они весь день и ночь спешили на помощь; теперь, узнав, что они опоздали, Антоний объявил перерыв. Он коротко отпустил послов, посланных Вителлием для переговоров об условиях, сообщив им, что больше ни о какой сделке не может быть и речи; затем, созвав свои войска на собрание, он предложил разбить лагерь у Мильвийского моста и ждать рассвета. Но его люди отказались останавливаться. Сначала на тесных улочках, тянувшихся вдоль городских стен, а затем на Марсовом поле жители Рима проснулись от шума боя. "Подобно зрителям, наблюдающим за схваткой гладиаторов ради собственного удовольствия, они стекались посмотреть на сражение, подбадривая и аплодируя то одной стороне, то другой".21 Это упоение яростью и кровопролитием битвы было не столько отражением безответственности, сколько проницательной оценкой того, что результат уже предрешен. Так оно и оказалось. Только из-за стен преторианского лагеря вителлианцам удалось оказать упорное сопротивление; и даже они, как только Антонию удалось пустить в ход свои превосходящие по численности силы, вскоре были разбиты. Резня, которой всегда опасались преторианцы, была тотальной. От лагеря остались одни руины. Шум битвы прекратился. К Риму вернулось спокойствие.

Спокойствие, как показалось Вителлию, походило на могильное. Император, вместо того чтобы присоединиться к своим войскам в их последней битве, беспокоился и колебался, метался туда-сюда. Сначала он направился в дом своей жены на Авентине; затем, услышав слух, что с Антонием согласованы условия, он вернулся на Палатин. Комплекс был заброшен. Все – чиновники, солдаты, рабы - бежали. Как долго Вителлий ходил по пустым коридорам, пробуя запертые двери, вздрагивая при каждом звуке, никто не мог засвидетельствовать; но в конце концов, как позже сообщалось, он спрятался в будке привратника, забаррикадировался в комнате кроватью и матрасом и посадил собаку на цепь рядом с входом.* Там его ждал Вителлий Цезарь, наследник Августа, человек, претендовавший на правление миром. И там, в должное время, как только солдаты его победоносного противника взобрались на Палатин, заняли его и начали рассредоточиваться веером по его коридорам, он был найден.

Некоторые позже сообщат, что солдаты, которые вытащили его из убежища, не узнали его. Если это так, то его личность недолго оставалась тайной. Его одежда была сорвана с тела, руки связаны за спиной, на шее затянута веревка. Из дворца его потащили на Форум. Там, где всего два дня назад собралась огромная толпа, чтобы подбодрить его и предотвратить отречение, на него набросились шипящие, плюющиеся люди. Одни теребили его щетину; другие тыкали пальцем в его выпирающий живот и насмехались над его ненасытностью; третьи забрасывали его грязью. Когда он от стыда опустил глаза, солдат приставил острие меча к его подбородку, так что у него не было другого выбора, кроме как встретиться взглядом со своими преследователями и наблюдать, как его статуи сбрасывают с постаментов. Его потащили вверх по Траурной лестнице. Там он мимолетно попытался утвердить свое достоинство, внезапно ответив офицеру, который оскорблял его: "И все же я был вашим императором".22 Его последние слова. Как и Сабин накануне, он пал под градом ударов. Затем, словно его тело было куском мяса, преподнесенным на серебряном блюде к императорскому столу, его плоть с тонкой точностью была срезана с костей. Наконец ему в небо воткнули крюк, а то, что осталось от его тела, оттащили и сбросили в Тибр.

К этому времени наступил вечер. Когда толпа рассеялась, Домициан вышел из укрытия. Он представился Антонию и остальным членам высшего командования Флавиев. Легионы приветствовали его, называя цезарем. Затем, ведя его по темнеющим улицам, они сопроводили его в дом его отца: дом Веспасиана, императора Рима.

От Него не останется камня на камне

В Александрии прибытие новостей из Италии с подробным описанием падения Вителлия сопровождалось большим удивлением. Однажды случилось так, что к Веспасиану, когда он сидел на публике, верша правосудие над жителями города, подошли двое мужчин. Один был слепым, другой - калекой.23 Оба мужчины утверждали, что их посетил во сне бог. ‘Попроси императора плюнуть тебе в глаза", - наставлял бог слепого человека. ‘Попроси императора коснуться пяткой твоей ноги", - проинструктировал он калеку. И вот оба человека, послушные повелениям бога, предстали перед Веспасианом. Император, разрываясь между скептицизмом, естественным для грубоватого римского военного, столкнувшегося с египтянами, рассказывающими небылицы, и страстным желанием поверить, что они могут быть правдой, колебался. Только когда друзья заверили его, что никто не осудит его за эту попытку, он поступил так, как повелел бог. Слепой сразу же прозрел. Калека сразу же смог ходить. Весть об этом подвиге облетела город. Никогда прежде в Александрии, каким бы городом чудес она ни была, никто не был свидетелем такого чуда исцеления.

Однако от нового императора требовалось нечто бесконечно большее. Мир, от северных морей до восточных пустынь, истекал кровью. Римское владычество, хотя и было серьезно подорвано восстаниями и гражданскими войнами, все еще находилось в критическом состоянии. Иерусалим оставался в руках повстанцев. Провинции от Британии до Черного моря были охвачены мятежами и вторжениями варваров. Самым зловещим из всех был продолжающийся хаос на всем протяжении Рейна. Там, отнюдь не признавая окончания гражданской войны, легионы отказались принять нового императора.24 Когда Флакк попытался наложить таинство от имени Веспасиана, его вытащили из постели и убили. Мятежники были не одиноки в своей неизменной верности памяти Вителлия. Некоторые из самых выдающихся сенаторов Галлии, люди, которые служили ему на ряде руководящих постов, также отказались принять новый режим. Это, конечно, поставило их перед очевидной проблемой. Кого, если не Веспасиана, они должны были признать цезарем? Один из вителлианцев, галльский сенатор по имени Юлий Сабин, предложил радикальное решение. Его дед, как он рассказал, был незаконнорожденным сыном не кого иного, как Юлия Цезаря: это означало, что у него было больше прав на императорскую должность, чем у любого выскочки-погонщика мулов. Несмотря на то, что никто в Галлии не был настолько наивен, чтобы представить, что это сыграет хорошо к югу от Альп, среди несгибаемых сторонников Вителлия этого было достаточно, чтобы консолидировать поддержку того, что они называли Imperium Galliarum: "Галльской империей". Это была не декларация независимости от Рима, а нечто в целом более парадоксальное: претензия на воплощение легитимности своего правления более достоверно, чем это делал сам Рим.

Каким бы гротескным ни казалось это тщеславие верховному командованию флавиев, предположение, лежащее в его основе, было тем, от которого они не могли полностью отказаться. Храм, который с далеких времен монархии стоял в самом центре города, исчез. Его вечность считалась само собой разумеющейся, и шок от его разрушения ощущался далеко за пределами Рима. О чем еще могла свидетельствовать эта катастрофа, если не о гневе богов? Это убеждение, которое укрепило галльских сенаторов в их неповиновении Веспасиану, раздражало многих и в самой столице. Смотреть на обугленную вершину Капитолия означало ужасаться тому, что, возможно, смерть Вителлия ознаменовала лишь краткую паузу в кровавом цикле гражданских войн, и что империя римского народа была обречена на разрушение без всякой надежды на восстановление, превратившись в почерневшие руины, как когда-то их самый священный храм. Конечно, новости с севера, казалось, предполагали это. Галльские сенаторы, если смотреть из Рима, казались мятежниками, простыми и неприметными. Легионы на Рейне, сплотившись вокруг Юлия Сабина и его приспешников, опозорили себя, "предпочтя подчинение иностранным хозяевам правлению Веспасиана".25 Затем, все еще хищнически скрываясь на окраинах Ветеры, появились батавы. Сообщалось, что все больше немцев из-за Рейна увеличивали свою численность. Границы, возведенные с таким трудом поколениями легатов и администраторов провинций, между порядком и хаосом, между цивилизацией и варварством, казалось, были на грани полного краха. Предательство стало восприниматься как лояльность, а восстание - как защита римских ценностей. Короче говоря, это был полный бардак.