Но затем началось наступление Флавиев, и Вителлий в панике отправил отчаянное послание батавским когортам, приказывая им возвращаться в Италию. Они отправились в путь, но им было суждено никогда не прибыть. Гонцы с берегов Рейна принесли в столицу новости, которые, какими бы ошеломляющими они ни были, возможно, не стали бы полной неожиданностью для модниц и их парикмахеров. Каждая женщина, пользовавшаяся батавской пеной, знала, в чем дело. Всегда существовал риск – чрезвычайно незначительный, но, тем не менее, реальный, – что мыло, вместо того чтобы окрасить волосы в привлекательный светлый оттенок, может опалить их, разрушить и сделать пользователя лысым. Теперь, к ужасу Вителлия и его командования, казалось, что военные власти на Рейне столкнулись с аналогичной катастрофой. Сообщалось, что батавы подняли восстание. Форты вдоль устья Рейна были преданы огню. Целый флот, укомплектованный батавскими гребцами, перешел на сторону повстанцев. Остатки V Alaudae и XV Primigenia, все легионеры, расквартированные в Ветере, которые ранее в этом году не выступили в поход в Италию, были разбиты в открытом бою. Сама Ветра находилась в осаде. И как повстанцам удалось собрать достаточно людей, чтобы закупорить целую базу легионеров? Ответ на этот конкретный вопрос поразил Вителлия, как удар в его обширный живот. Заметным среди войск, разбивших лагерь вокруг Ветеры, было не что иное, как подкрепление, на которое он рассчитывал, придя ему на помощь: восемь когорт вспомогательных войск Батавы.

Здесь для любого, кто нервничал из-за того, что цивилизация может затонуть, ее великая битва проиграна, это было еще одним поворотным моментом. Крепости, сторожевые башни, военно-морские базы - все, что украшало безликий в остальном горизонт Батавии, - все было сметено с лица земли. Сами батавы, которые десятилетиями пользовались редкой милостью Цезаря и дисциплиной, которую могла привить только служба бок о бок с легионами, казалось, вернулись к дикости, которая была естественным состоянием варваров. Их командир, дворянин с безупречно римским именем Юлий Цивилис, поклялся, согласно сообщениям, покрасить волосы в цвет крови и никогда не стричь их, пока не уничтожит "Жаворонков" и XV "Первородство" раз и навсегда. Точно так же, как дамба, если ее не поддерживать, могла начать разрушаться под натиском моря, так и вывод легионов с Рейна и Дуная оставил прилегающие к ним провинции тревожно незащищенными. На Балканах банды грозных племен по имени даки начали пересекать нижнее течение Дуная и наводнять Мезию, провинцию, граничащую с Черным морем; и только случайное прибытие Муциана во главе его оперативного отряда позволило остановить их прилив. Тем временем вдоль Рейна все большее число немецких боевых отрядов на своих каноэ выходило в его воды. Их непосредственной целью была добыча; но пророчества Веледы, предсказавшей гибель огромных баз легионеров, также занимали их умы. Беспорядочная попытка штурма Могонтиакума была легко отбита; но при Ветере, где батавы уже приготовились к длительной осаде, растущее число войск под командованием Цивилиса было не так-то легко рассеять. Легионеры тоже слышали заявления Веледы. Сгрудившись за своими крепостными валами, дрожа все удлиняющимися ночами, слушая пьяные песнопения германских соплеменников, доносившиеся из-за сторожевых костров, они боялись, что пророчица была права и что всем усилиям Рима избавить мир от дикости, всем усилиям легионеров выстоять против нее, суждено было превратиться в руины.

Такая перспектива была естественной для солдат, которые, вполне возможно, всю свою карьеру прослужили в гарнизонах вдоль Рейна. Однако существовал другой способ, совсем иной, понимания целей Civilis. Батавский командующий, прежде чем повести свои когорты против Ветеры, не обещал им свержения Рима. Совсем наоборот. Батавские когорты, шедшие войной против Жаворонков и XV Примигении, сделали это как солдаты Цезаря. Не о Вителлии, это правда, а о Веспасиане. Ранней осенью, когда Антоний вел балканские легионы в Италию, командующий Флавиев написал Цивилису, напоминая ему о своей совместной службе с Веспасианом в Британии и призывая его не допустить, чтобы какие-либо подкрепления доставлялись Вителлию с Рейна. Цивилиса, неугомонного и амбициозного, не нужно было больше уговаривать. То, что он предал человека, которому поклялся в таинстве, было достаточной правдой; но его самая верная клятва верности была дана не узурпатору, а Риму.

Это во времена гражданской войны было аргументом, который давал многим офицерам оправдание предательству. Цивилис, конечно, был не единственным офицером, ударившим Вителлия ножом в спину. Если случай с Цециной был самым ярким примером предательства, то был и другой, в целом более коварный и по этой причине, возможно, более эффективный. Гордеоний Флакк, командующий Нижней Германией, не отбыл с Вителлием в Рим. Пожилой и нездоровый, он был так же известен своей вялостью, как Цецина - дэшем. Эта репутация в первые недели батавского мятежа обеспечила ему идеальную ширму для сотрудничества с Цивилисом: ведь все это время он поддерживал переписку с Веспасианом. Шли недели, и неспособность Флакка бороться с восстанием стала казаться войскам под его командованием все более препятствующими. Не меньше, чем огромная масса рейнских легионов, двинувшихся в Италию под командованием Цецины и Валента, легионеры, оставшиеся в Германии, были непоколебимы в своей верности Вителлию. Требования Цивилиса перед его походом на Ветеру отказаться от него и присягнуть на верность Веспасиану были отвергнуты с возмущенным презрением. Чем дольше тянулась осада Ветеры, тем больше росло подозрение Флакка. Пойманный с поличным с письмом от Веспасиана, он смог предотвратить мятеж только благодаря тому, что доставившие его гонцы были арестованы и отправлены к Вителлию. Тем временем, вернувшись в Ветеру, защитники смотрели на тотемы, которыми ощетинились вражеские позиции, на резные изображения зверей, которые германцы вынесли из своих лесов, и на штандарты батавских когорт, этих закаленных ветеранов службы Риму, и задавались вопросом, в какой осаде они участвовали: в борьбе с варварами или в гражданской войне? "И они не могли решиться".13

Гарнизоны на Рейне были не одиноки в своем замешательстве. По мере того как дни сокращались, и осень сменялась зимой, тени над миром, казалось, удлинялись. От берегов северного моря до полей долины По повсюду царил хаос. Обугленные пни отмечали места, где когда-то стояли римские форты; щебень - вот все, что осталось от знаменитого итальянского города. Кто мог сказать, чем это закончится? Дискордия была самой ужасной из богинь. Для народа, давно привыкшего к миру, скорость, с которой она заявила о своих притязаниях на правление их империей, была ошеломляющей. ‘Центр не может удержаться. Здравый смысл изгнан. Сила правит днем".14 Легионеры, запертые внутри Ветеры, были не одиноки в своем недоумении по поводу того, как быстро стирались границы между цивилизацией и варварством. Если драматические события на Рейне едва ли были замечены в столице, то это потому, что ее жители, кутаясь в плащи от надвигающегося зимнего холода, сталкивались с угрозами гораздо ближе к дому. Продемонстрировав, насколько бесконтрольно могут разгореться страсти гражданской войны, новости из Кремоны научили их опасаться худшего. Они столкнулись с вполне реальной перспективой пожара и резни в самом сердце Рима.

Вместо того, чтобы рисковать таким развитием событий, Отон решил покончить жизнь самоубийством. Вителлий, однако, был скроен из другого теста. Принесший вести из северной Италии и с Рейна, он пренебрег возможностью пасть от своего меча. Его инстинкт всегда подсказывал ему затыкать уши, чтобы не слышать плохих новостей, и у него все еще было достаточно причин для оптимизма. Валент, который покинул Рим слишком поздно, чтобы присоединиться к боевым действиям в Кремоне, все еще был на свободе и предположительно направлялся в Германию, чтобы там усмирить батавов и собрать подкрепление. Были набраны свежие когорты преторианцев, преданных своему императору так, как могут быть преданы только солдаты, чьи глотки были набиты золотом. Так же и легион, выросший, как и я, Адиутрикс, из морской пехоты. Соответственно, вместо того, чтобы признать плохие новости из Кремоны, Вителлий попытался замять их. Сначала он допросит шпионов, которые принесут ему вести из лагеря Флавиев, а затем прикажет их казнить. Наконец, эффектным жестом стал офицер преторианцев, который лично посетил поле битвы при Кремоне, а затем, по возвращении в Рим, обнаружил, что его отчет подвергся сомнению, и покончил жизнь самоубийством: "чтобы, - как он выразился перед казнью, - продемонстрировать, что мне можно верить".15

К середине ноября, когда Антоний неуклонно продвигался на юг, даже Вителлию стало ясно, что просто отсиживаться в Риме и надеяться, что Валент появится с подкреплением, больше не является жизнеспособной политикой. Соответственно, император стремился продемонстрировать воинственную мощь. Для блокирования Фламиниевой дороги, которая вела от побережья Адриатического моря к Риму и которую Антоний должен был захватить, были посланы настолько большие силы, насколько он мог собрать. Император даже сам отважился отправиться в их лагерь. Его присутствие там не сильно подняло боевой дух. Нервный и нерешительный, Вителлий реагировал на каждую тревожную новость тем, что напивался. Когда он обратился к своим войскам, то обнаружил, что ему угрожает стая зловещего вида птиц. Когда он попытался принести жертву, бык бросился в паническое бегство и насадил себя на пику. Вскоре после этого, когда до Вителлия дошла весть о мятеже в Мизене, большой военно-морской базе в Неаполитанском заливе, его охватила паника, и он поспешил обратно в Рим. Здесь, понимая, что это вряд ли будет принадлежать ему долго, он, наконец, принял имя ‘Цезарь’. Тем временем поддержка его режима продолжала ослабевать. Сенаторы начали проявлять к нему открытое неуважение. По всей Италии все больше городов отдавали свои голоса в поддержку Веспасиана. Наконец последовал самый жестокий, смертельный удар из всех. В Нарни, городишке на холмах, возвышающемся над Фламиниевой дорогой, куда отступили войска Вителлия после ухода их императора в Рим, часовые увидели отряд флавиев, пересекавший равнину под ними. Они несли какой-то предмет на шипе. Войскам Вителлия не потребовалось много времени, чтобы осознать это и осознать, что их последняя надежда исчезла, что подкрепление не прибудет, что война фактически окончена: целью была голова Валента. Вителлианцы, признав, что игра проиграна, подали в суд на условия. Вскоре после этого, построившись в полный боевой порядок, они выступили из Нарни. Именно Антоний принял их капитуляцию. Он говорил с ними по-доброму, затем уволил со службы. Наконец-то дорога в Рим была открыта.

Но не сам Рим. У Вителлия все еще были войска в городе. Этого, даже несмотря на крах всего его состояния, было достаточно, чтобы обеспечить ему рычаги давления. Каждая сторона, стремясь избежать участи Кремоны, постигшей столицу мира, уже озвучила условия другой. Вителлий, император с самого начала сопротивлявшийся этому, не имел ни малейшего желания принимать героическое последнее решение. "Он был настолько погружен в уныние, что, если бы другие не помнили, что он император, он бы сам совершенно забыл об этом".16 Однако такая критика была резкой. Каким бы Вителлий ни был вялым и нерешительным, он вел свои переговоры со всей энергией, на которую был способен. Внезапная смерть его матери, к которой он был глубоко привязан, только укрепила его в решимости поддерживать связь с Флавианами открытыми, поскольку прежде всего он надеялся сохранить жизнь своей жене и детям.* Конечно, эти линии связи рисковали запутаться. Антоний был не единственным Флавианом в игре. Точно так же, как он приближался к Риму, Муциан приближался к нему. Полномочный представитель Веспасиана, лишенный Антонием славы, которая, по его мнению, должна была принадлежать ему по праву, не имел ни малейшего намерения допустить дальнейшего умаления своего авторитета. Нельзя было допустить, чтобы победитель битвы при Кремоне потребовал капитуляции и Вителлия. Соответственно, когда Антоний написал письмо, обещая незадачливому императору достойную отставку в обмен на его отречение, Муциан позаботился о том, чтобы сделать то же самое. Сам Вителлий, осажденный друзьями, которые презирали саму мысль о том, что Флавианы могут оставить его в живых, был еще более парализован нерешительностью. Его дилемма была очень реальной. Кому в этот ужасный кризисный момент, когда его собственная жизнь, судьба его семьи и всего Рима висели на волоске, он мог доверить говорить от имени Веспасиана?

К счастью, под рукой оказался очевидный человек: не кто иной, как старший брат Веспасиана. Несмотря на охрану, которую Вителлий приставил следить за ним, Флавий Сабин по-прежнему оставался городским префектом. Тот факт, что он не был отстранен от должности, отчасти объяснялся высоким уважением к нему императора; но отчасти это было также связано с желанием императора скрыть его статус заложника. Младший сын Веспасиана, восемнадцатилетний юноша по имени Домициан, тоже находился в Риме; и он, как и его дядя, предпочел положиться на терпение своего похитителя, а не рисковать побегом. Соответственно, когда все надежды Вителлия рухнули и границы его владений сузились вокруг него, он мог рассчитывать на фракцию Флавиев в самом городе. Уже в первые недели декабря он и Сабин встретились для ряда частных встреч. На последнем из них, проходившем в устрашающей обстановке храма, который Август воздвиг на Палатине, условия наконец были согласованы. Присутствовали только два свидетеля, которые могли их слышать; но очевидцы сообщили, что Вителлий казался запуганным и подавленным, в то время как Сабин выглядел не столько торжествующим, сколько полным жалости. 17 декабря новости из Нарни достигли Рима. В тот вечер, обращаясь к преторианцам, стоявшим на страже его на Палатине, Вителлий сообщил им о своем намерении установить власть над миром. Казалось, что гражданская война наконец-то закончилась.