Конечно, контраст с Вителлием казался разительным. Цецина, после месяцев, проведенных в обществе человека, которого он так много сделал, чтобы возвысить до величия, начал разделять самооценку императора: он был просто слишком вялым, слишком нерешительным для этой работы. Весь его режим прогнил из-за отсутствия цели. Многочисленные фавориты беззастенчиво потворствовали аппетитам своего хозяина, проматывая состояния, которые казначейство с трудом могло себе позволить. Валент, партнер Цецины в великом предприятии, которое привело Вителлия на трон, и его злейший соперник, лежал больной. Даже легионерам, когда они маршировали на север, чтобы противостоять Антонию, не хватало выкованной из стали дисциплины, которая была их отличительной чертой на Рейне: лето, проведенное в рассеянности по столице, сильно подорвало их сплоченность и боевой дух. Цецине, когда он продвигался к Вероне, встретил врага к югу от города и нерешительно вступил с ним в бой, казалось, что он столкнулся с человеком, которым он сам был, и с армией, которую он возглавлял всего несколько месяцев назад. Это размышление повергло его в отчаяние. Это также определило его путь, ставший судьбоносным. Он уже дважды предавал Цезаря. Теперь, всегда готовый отказаться от своей лояльности и презирающий императора, которого оставил в Риме, он приготовился сделать это еще раз.

18 октября Цецина отправил различные легионы под своим командованием из лагеря на маневры. Только старшим центурионам и некоторым специально отобранным легионерам было приказано остаться. Вызванные в штаб Цецины, эти люди с удивлением слушали, как их командир убеждал их отказаться от присяги на верность Вителлию, покинуть корабль и перейти на сторону Флавиев. Несмотря на то, что их лагерь был хорошо защищен болотами с флангов и рекой в тылу, что в поле боя у них было восемь легионов, что они еще не проиграли ни одной стычки, Цецине удалось выиграть раунд аудиенции. Портреты Вителлия были опрокинуты. Имя Веспасиана было начертано на штандартах. Затем, ближе к вечеру, вернулся Вэл Алаудэ. Как ни презирали "Жаворонки" войска, выставленные против них, и гордились собственным долгим и выдающимся послужным списком, они с яростью реагировали на любое предложение просто перейти на сторону врага. Затмение, окрасившее луну в цвет крови, казалось подходящим примером предательства их командира. Все еще достаточно уважая Цецину, чтобы не предавать его смерти, они, тем не менее, заковали его в цепи. Затем, при поддержке других легионов, "Жаворонки" выбрали своего собственного легата в качестве его временной замены и приготовились эвакуировать лагерь. План состоял в том, чтобы отступить к Кремоне: этой могущественной цитадели их дела и городу, в который Цецина уже отправила два легиона в качестве авангарда. Там они могли бы дождаться прибытия Валента, поскольку, по слухам, главный соперник Цецины, предупрежденный о предательстве своего бывшего коллеги, встал с одра болезни и покинул Рим с подкреплением. Итак, разрушая мосты за собой на ходу, вителлианцы направились к месту назначения, рассчитанному на укрепление их боевого духа: к месту сокрушительной победы, которую они одержали всего шесть месяцев назад.

Между тем, в лагере Антония были солдаты, которые также могли черпать вдохновение в своих воспоминаниях о битве. Мужчины XIII Гемины затаили особую обиду. Эмблемой послужного списка их легиона– который восходит ко времени завоевания Цезарем Галлии, был лев: самый свирепый и величественный из зверей. Однако их наказание после поражения Отона было унизительным. Со львами обращались как с ослами. Цецина, вместо того чтобы уволить их или отправить обратно в Паннонию, устроила их работать строителями. Верно, для легиона в этом не было ничего унизительного по своей сути. Предполагалось, что солдаты должны уметь обращаться с инструментами. "Кирки выигрывают войны" – так выразился Корбуло.2 В конце концов, лагеря и дороги возникли не просто по волшебству. Однако мужчинам XIII Гемины не пришлось строить лагерь или дорогу. Вместо этого – как с большим удовольствием отмечали жители Кремоны, насмехавшиеся над солдатами, выполнявшими свою задачу, – их направили на улучшение общественных удобств города. В частности, их отправили на строительство амфитеатра.

Любой римский город, претендующий на величие, должен был иметь такой. Слово ‘пространство, которое можно осмотреть с обеих сторон", буквально означавшее это, произошло от греческого, но дизайн был полностью итальянским. Ни один другой памятник в стиле не был более отчетливо римским. Иметь такой памятник означало похвастаться сценой, достойной Цезаря. Вителлий, путешествовавший через Галлию от Рейна, никогда бы не воспользовался Лугдуном для провозглашения своих династических амбиций, если бы в этом городе не было амфитеатра. Spectacula - так римляне первоначально называли такое сооружение: место для постановки спектакля. Само по себе зрелище было двояким. Это было шоу, устроенное на арене; и это было шоу, организованное спонсором развлечений, демонстрация великолепия и щедрости, рассчитанная на то, чтобы ошеломить всех, кто это видел. Зрелища, конечно, стоили дорого, так же как и инфраструктура, необходимая для их проведения, была дорогой: вот почему на большей части Галлии амфитеатров было мало. Точно так же именно поэтому в Лугдунуме, городе, который позиционировал себя как столица всех галльских провинций, вожди племен отчаянно пытались построить такой. Человек, который заплатил за это, аристократ из Аквитании, был священником алтаря Рима и Августа; и в 19 годунашей эры, когда амфитеатр был открыт, он позаботился о том, чтобы все знали об этом. Ни одно строение во всей Галлии не было менее провинциальным; ни одно строение во всей Галлии не было более истинно римским. Вителлий, хотя и находился все еще на расстоянии многих дней пути от столицы, когда прибыл в Лугдунум, смог устраивать представления на городской арене и чувствовать, что, делая это, он представляет себя миру. Действительно впечатляюще.

Правда, природа живых развлечений такова, что иногда все может пойти не так. Отказ диких зверей прикоснуться к Марикку, галльскому мятежнику, приговоренному к арене, вызвал особое смущение. Jeopardy, однако, была именно тем, что делало посещение амфитеатра таким захватывающим. Чем меньше шоу было написано по сценарию, тем более захватывающим оно, скорее всего, показалось бы зрителям. Казни – несмотря на весь гражданский урок, который они преподавали, – были наименее популярным зрелищем, устраиваемым в амфитеатре, именно потому, что они так редко преподносили сюрпризы. Каким бы забавным ни было наблюдать, как львы или медведи пожирают закованного в цепи преступника, насколько же приятнее было наблюдать, как они сражаются с охотниками. Однако даже это, как правило, было не самым крупным розыгрышем. Главным в счете неизменно была пара воинов, один против другого. Ничто не придавало большего драматизма, ничто не вызывало большего возбуждения, чем зрелища вооруженного боя. Когда болельщики стекались в амфитеатр, это было прежде всего для того, чтобы посмотреть состязания между хорошо обученными и опытными бойцами, звездами на самом пике своего мастерства, мужчинами, поклявшимися в своей собственной свирепой версии сакраментума выносить огонь, цепи, кнут и меч: гладиаторами.

Истоки этой одержимости были почтенными. Схватки между вооруженными мужчинами впервые были инсценированы в Риме как мунера: подношения теням усопших. На протяжении веков похороны выдающихся людей стали отмечаться боями между все большим количеством пар гладиаторов. Импровизированные амфитеатры, возведенные на Форуме для проведения этих мунера, выросли в размерах и стали экстравагантными. Цезарь, устраивая игры, чтобы умилостивить дух своего отца, отправил сражаться друг с другом 320 пар гладиаторов, все они были облачены в серебряные доспехи. Его враги, болезненно осознавая, насколько вероятно, что это повысит его привлекательность, пытались как можно строже регулировать подобные проявления экстравагантности; но усилия были безнадежны. Распад республики удостоверился в этом. Как только Август уверился в своем превосходстве, он смог свободно устраивать феерии, превосходящие мечты предыдущих поколений. Не жалели средств, "чтобы наполнить сердца и глаза римского народа незабываемыми зрелищами".3 В частности, в одном из них, потрясающем по своим масштабам, были представлены десять тысяч гладиаторов. Мунера, когда-то поставленная для того, чтобы держать мертвых на расстоянии, стала важной опорой нового режима. Римский народ, жаждавший все более сногсшибательных развлечений, надеялся, что император предоставит их; и император, в своей роли благодетеля своих сограждан, позаботился о том, чтобы угодить ему. Неудивительно, что Неро поднял планку до особенно ошеломляющих высот. Даже мужчины, "дряхлые с возрастом, убеленные сединами, состарившиеся в городе",4 признавались, что были поражены его играми. Вот почему для Вителлия демонстрация мунеры в Лугдунуме была столь же важной демонстрацией его нового ранга, как парад его победоносных легионов или провозглашение его династии. Никто не мог претендовать на правление Римом и не обслуживать гладиаторов.

Несмотря на это, императору приходилось действовать осторожно. Устраивать игры на глазах у всего мира было потенциально опасным занятием. Ловушки таились повсюду. Особенно это было заметно во время гражданской войны. Вителлий, путешествовавший из Лугдунума в Кремону, прибыл туда и обнаружил, что амфитеатр только что достроен. Естественно, он позаботился о том, чтобы открыть его: в знак благодарности как жителям Кремоны, так и Цецине, предоставившей гладиаторов. И все же это место было так же населено духами умерших, как и самая первая мунера все эти столетия назад. Игры обычно не проводились рядом с полем боя, усеянным трупами легионеров. Действительно, моралисты одобряли гладиаторские бои именно потому, что они напоминали гражданам, размягченным миром, незнакомым с оружием, далеким от сцен войны, о том, чего стоило Риму править миром. В отличие от театральных развлечений, которые были самоочевидно развращающими и ослабляющими, мунера ожесточала тех, кто их наблюдал. Однако Вителлий, прислушиваясь к реву толпы, разделяя их возбуждение, пришел к неправильному выводу. Именно председательствование в амфитеатре вдохновило его посетить место резни за городом; и там, вместо того чтобы с грустью размышлять об огромном количестве своих сограждан, которые гнили в летнюю жару, он повел себя так, как мог бы вести себя болельщик на играх, у которого кружилась голова от восторга при виде резни. Вителлий явно потерпел неудачу в умилостивлении теней умерших. Вместо этого он нанес им только оскорбление.

И теперь, спустя шесть месяцев после их отправки в царство печальных и адских богов, возможно, приближалось время для того, чтобы они потребовали возмездия. Без ведома вителлианцев флавианцы тоже направлялись в Кремону. Антоний, проинформированный о том, что вражеские силы, стоявшие лагерем к югу от Вероны, покинули свою базу и их нигде не было найдено, решил – вместо того, чтобы бродить по северной Италии в поисках их – нацелиться на другого противника. Два легиона, которые Цецина отправила в гарнизон Кремоны, казались слишком заманчивой добычей, чтобы их не выследить, изолировать и уничтожить. Соответственно, Антоний выехал из Вероны во главе четырех тысяч кавалеристов, пяти легионов и различных вспомогательных когорт. Как и Цецина, он был человеком, вечно спешащим. Темп, который он задавал, был бешеным. После двух дней тяжелого марша он и его люди прибыли в деревню под названием Бедриакум, примерно в двадцати милях к востоку от Кремоны. Здесь шестью месяцами ранее расположились легионы Отона; и именно там теперь разбили лагерь флавианы. Легионеры вырыли рвы, возвели валы и частоколы; затем перевели дыхание. Однако не Антоний. Во главе своих всадников он совершил пробный галоп по дороге, ведущей в Кремону. Именно здесь – к обоюдному удивлению обеих сил – он наткнулся на вителлианцев. Как и флавианцы, они развили поразительную скорость. Как и флавианцы, они были поражены, обнаружив, что все это время участвовали в гонке. Теперь, наконец, два противника оказались лицом к лицу. Давно назревавшее соревнование подошло к кульминации.

Это было утром 24 октября. Когда солнце взошло на небосклон, авангарды противника столкнулись. Судьба битвы менялась то в одну, то в другую сторону. Сначала Антоний и его всадники были обращены в паническое бегство обратно к Бедриакуму; затем, заняв позицию у реки, им удалось блокировать продвижение противника и вынудить кавалерию Флавиев, в свою очередь, отступить. Тем временем обе стороны вызывали подкрепление. К вечеру все вителлианские легионы, включая два первоначально дислоцированных в Кремоне, заняли позиции в полях за городом. Напротив них также сосредоточивались легионы Флавиев, шедшие по дороге из Бедриака. Среди них была XIII Гемина. Те же самые легионеры, которые трудились на строительстве амфитеатра для жителей Кремоны, теперь стояли перед городом своих мучителей с копьями и мечами наготове, готовые к бою. Кремонцы хотели устроить грандиозные зрелища резни. Теперь им предстояло осуществить свое желание: зрелище резни, которое угрожало не только соперничающим бойцам, но и зрителям.

Проницательным наблюдателям уже становилось ясно, что солдаты и гладиаторы во времена гражданской войны могут легко показаться неразличимыми. Еще весной, во время первого раунда сражений при Кремоне, один из сторонников Отона задействовал против Цецины отряд из двух тысяч гладиаторов; Вителлий, приближаясь к Риму со своими победоносными легионами, стремился "собрать их в кучу, как если бы они были бойцами на арене".5 Однако никогда прежде выбор между гладиатором и легионером, между ареной и полем боя, между развлечением и ужасающе серьезным военным делом не казался жителям Кремоны таким тревожным, как в тот октябрьский вечер. Все они понимали, каковы ставки. Стоя на стенах своего города, они могли видеть сторожевые огни противоборствующих армий. Казалось, что весь мир превратился в амфитеатр – и они, подобно солдатам, готовящимся к битве, оказались запертыми на арене.