Любому, кто сомневался в этом, стоило только взглянуть на Иудею. Там, спустя три года после начала великого восстания, все еще оставались мужчины и женщины, которые надеялись совместить свою иудейскую идентичность с лояльностью Риму. Веспасиан, направлявшийся в Берит на военный совет с Муцианом, призвал к себе самых высокопоставленных из них. Марк Юлий Агриппа был– несмотря на свое римское имя, правнуком самого знаменитого царя Иудеи. Ирод Великий, жестокий, но скользкий выживший, которым восхищались и Антоний, и Август, вполне заслужил свою славу. Спустя семьдесят лет после его смерти Иудея сохранила отпечаток его пристрастия к эффектным строительным проектам. Именно Ирод восстановил Храм в Иерусалиме - многолетнюю программу строительства, призванную продемонстрировать его благочестие, заручиться поддержкой иудейского режима и увековечить его имя. Одновременно он проявил редкий талант к сотрудничеству. Он воздвиг храмы Августу; украсил Иерусалим театром, ипподромом и множеством других памятников, способных произвести впечатление на любого приезжего римлянина; и построил ошеломляющую гавань, которую назвал – с типичной мягкостью – Кесария. Ни в одном уголке Иудеи не было такого уединения, которое не носило бы на себе отпечаток его гениального умения примирять иудеев с римлянами. Например, глубоко в бесплодных землях к югу от Иерусалима, на вершине отвесной горы, стояла крепость под названием Масада; и внутри этой крепости Ирод построил два дворца. Внутреннее убранство этих комплексов-близнецов представляло собой подчеркнутое слияние: мозаики, украшенные фруктами и цветами, символами божественной милости, которая даровала иудеям их родину, сочетались с настенными росписями, которые не опозорили бы Палатин. Конечно, никто не мог усомниться, посетив Масаду, что иудейский правитель мог служить и своему богу, и кесарю.

Однако, возможно, именно то, насколько умело Ирод ходил по натянутому канату, было показателем того, что после его смерти не нашлось никого, кто смог бы заменить его. Римские власти, кромсая его королевство, так и не смогли решить, как лучше им управлять. Точно так же, как его центральное ядро было преобразовано в провинцию, управляемую непосредственно из Рима, различные другие части были разделены между наследниками Ирода. Власть Агриппы, правившего лоскутным одеялом из земель к северу и востоку от Иудеи, была по сравнению с властью его прадеда чем–то призрачным. Хотя Клавдий возложил на него ответственность за обеспечение надлежащего управления Храмом, у него никогда не было войск, дислоцированных в Иерусалиме, и город не был частью его суверенного королевства. В результате система подчинения безнадежно запуталась. Больше нигде в империи не существовало ничего подобного этой неразберихе. В Иерусалиме долгое время казалось, что у города не один, а два хозяина: римский губернатор и Агриппа.

Именно царь в лихорадочные, роковые месяцы, предшествовавшие открытому восстанию в Иудее, взял на себя инициативу в попытке достичь компромисса между Флором и радикалами, подталкивающими к восстанию. Или, скорее, это была его сестра Береника: принцесса, побывавшая замужем, по мрачным слухам, любовница самого Агриппы, но чье присутствие в Иерусалиме было должным отражением ее благочестия и преданности богу ее народа. Босиком, рискуя собственной жизнью, она стояла перед Флором, умоляя его проявить сдержанность, но тщетно. Агриппа, вскоре после этого присоединившийся к своей сестре в Иерусалиме, также пытался примирить своих соотечественников с продолжением римского правления; но они лишь побили его камнями и объявили о его изгнании. Покидая город в последний раз, Агриппа сделал это в слезах. "Только с Божьей помощью вы можете надеяться на победу – а этого никогда не произойдет, поскольку из-за огромных масштабов их империи очевидно, что Он уже на стороне римлян".59

В этом пророчестве, произнесенном через год после самоубийства Нерона, многие иудеи могли законно усомниться. Для людей, молящихся о чуде, зрелище разрывающих себя на куски правителей мира имело особый резонанс. Веспасиан, чье подавление восстания поначалу было столь безжалостным, не только прекратил свою кампанию, но и фактически уехал из Иудеи в Египет. В Иерусалиме, в Масаде, куда беженцы бежали в первые дни восстания, и в паре других крепостей, все еще находящихся в руках повстанцев, люди возносили молитвы и осмеливались надеяться. В небе призрачные армии ослепляли зрителей блеском своего оружия; в Иерусалиме Храм периодически, казалось, освещался небесным огнем. Никто не сомневался, что эти чудеса предвещали великую расплату. Пророчества, которые Йосеф бен Маттитьяху истолковал как относящиеся к Веспасиану, были поняты повстанцами совсем по-другому. Неоднократно иудеи могли читать в своих Священных Писаниях об эпохе, когда суждено было возникнуть царству праведности и когда иностранные правители, со всем их высокомерием, будут разбиты, как горшечный сосуд. Божьему Помазаннику, князю, было суждено прийти: его "Мессии". Этот Христос (так грекоязычные иудеи перевели название) не был бы Цезарем. Скорее, он вернет Иерусалиму статус, которым он обладал в древние времена, когда Храм только был построен и город считался столицей могущественного царства Израиль. ‘По справедливости он будет принимать решения в пользу бедных на земле. Он ударит по земле жезлом уст своих; дыханием уст своих он поразит нечестивых".60

Подобные заверения долгое время вселяли в иудеев надежду. Неудивительно, что многие стремились верить, что их исполнение уже близко. Как в Галлии, так и в Иудее: появились самопровозглашенные пророки, которые завоевали себе множество учеников. Один, ‘шарлатан по имени Теуда’, сказал своим последователям следовать за ним к реке под названием Иордан, пообещав, что он разделит ее воды и приведет их на противоположный берег; другой, человек, известный как "египтянин", вышел из пустыни во главе нескольких тысяч сторонников и попытался разрушить стены Иерусалима одним словом приказа. Ни один из них не вызвал у провинциальных властей чрезмерной тревоги. Обоих легко разгромили; обоих быстро казнили. Не то чтобы только римляне презирали таких людей как мошенников. То же самое делали и многие иудеи. Священники, в частности, с большим подозрением относились к людям из низов своего класса, которые брали пример с древних пророков, противопоставляли себя римскому правлению и заявляли об особой близости к Богу. Они были шарлатанами, фокусниками, мошенниками. Но чем же, в конечном счете, было восстание против Рима, восстание против ужасного зверя с его огромными железными зубами, если не выражением веры, очень похожей на ту, которой придерживались Теуда или египтяне? Агриппа, предупреждая жителей Иерусалима, что без божественной помощи их восстание обречено, говорил от всего сердца. Если, действительно, не приблизится назначенное время, когда всем народам мира будет суждено попасть под ярмо Бога Израиля, молодому вину иссякнуть, а леопарду лечь рядом с козлом, то ничего не будет достаточно, чтобы спасти их город от уничтожения.

Вот почему Йосеф, даже когда его бывшие товарищи поносили его как предателя, никогда не сомневался, что, служа делу римлян, он служит и делу своего собственного народа. Во время своего командования в Галилее он на собственном опыте убедился, насколько сильно разделены жители этого региона. В сельской глуши было много тех, кто глубоко возмущался иностранным правлением, кто боялся распространения чуждых обычаев, кто мог зайти так далеко, что бойкотировать римские тарелки, или кухонную утварь, или лампы; но были и другие, особенно в Сепфорисе, крупнейшем городе Галилеи, которые предложили Веспасиану сдаться еще до того, как его армия выступила в бой. Местные землевладельцы, стремясь воспользоваться хаосом того времени, собрали частные армии, показав, что они так же готовы ополчиться друг на друга, как и на римлян. Неоднократно казалось, что граница между борцом за свободу и бандитом стирается.

Еще до прибытия легионов Веспасиана в Галилею поля были усеяны трупами. Над горящими фермами вился дым. Затем пришли римляне. Ужас этого все еще жил в душе Йосефа. Хотя время, проведенное им в сельской местности, было несчастливым, он не упускал из виду ее красоты и восхищался тем, что на берегах озера в самом сердце Галилеи "почва настолько удивительно плодородна, что ни одно растение там не перестает цвести":61 грецкие орехи и пальмы, инжир и оливки, виноград и полевые цветы. Однако даже Галилейское море превратилось в мясницкую лавку. Римляне охотились за беглецами из легионов, перебравшимися на рыбацкие лодки и плоты; резня была такой, что кровь и внутренности убитых окрасили все озеро в красный цвет. Пляжи были усеяны раздутыми тушами, липкими и гниющими на солнце. Зловоние от этого достигло небес.

То, что такая участь может постигнуть Храм, было невыносимой перспективой. Веспасиан, несмотря на то, что его взор был прикован к Италии, не забыл Иудею. Ведение войны против иудеев было поручено Титу, его способному, амбициозному и невероятно харизматичному сыну. Силы, стоявшие за его спиной, были внушительными, поскольку в дополнение к армии, которой ранее командовал его отец, Титу была придана XII Фульмината, "легион, который жаждал отомстить за поражение, которое он ранее потерпел от рук иудеев"62, – и множество других сил помимо этого. Не было особых оснований сомневаться в том, что римляне поступят с мятежниками в Иерусалиме, если те не сдадутся, точно так же, как они поступили с мятежниками в Галилее.

Однако это не означало, что Храм был обречен на сожжение. Сам Йосеф, благочестивый в поклонении своему богу, даже когда он следовал в свите Тита, мог предложить себя в качестве живого доказательства того, что не было необходимого противоречия между тем, чтобы быть иудеем и подчиняться кесарю. Он мог бы также указать на тесные связи между римским верховным командованием и Агриппой. Юлий Александр, назначенный на службу Титу в качестве его заместителя, когда-то был шурином Береники. У самой Береники был страстный роман с Титом. Близость между иудеями и римлянами, безусловно, была возможна. Йосеф, цепляясь за это заверение, не испытывал стыда за свою роль пособника римлян. Это был благочестивый, патриотический, истинно иудейский поступок. В конце концов, только покорность повстанцев позволила бы сохранить Храм, а вместе с ним и Иерусалим. Могло показаться, что империя действительно шатается; но Йосеф, этот покрытый боевыми шрамами ветеран войны за Галилею, все еще не сомневался, что иудейское восстание обречено. Основной закон, который так долго регулировал отношения между народами мира, все еще действовал. Никогда не предлагалось никакого мира, кроме мира на римских условиях.

* Или, возможно, река Аар. Название Обринга, реки, которая обозначала южную границу Нижней Германии, окончательно не установлено.

* Во время гражданских войн, приведших Августа к власти, легион служил будущему императору, охраняя проливы – fretum – Мессины: отсюда его название, fretensis, легион проливов.

III

МИР В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ

Мы, Которые Вот-вот Умрем

Осень в Италии была непринужденным временем. Поля были убраны, яблоки собраны в садах, чаны наполнены и пенятся соком согретого солнцем винограда. "Зрелое и спелое время года больше не пылает юношескими страстями: теперь, когда наступила осень, год балансирует на полпути между молодостью и старостью, и в его волосах появились седые пряди".1 Фермеры могли проводить время, поя, танцуя, наслаждаясь плодами своих трудов. Быки могли отдохнуть в своих стойлах. Солдаты, когда наступили вечера и южный ветер принес шквалы дождя, проносящиеся по полям и холмам, могли позволить себе расслабиться: сезон военных действий закончился.

Или так оно и было? С момента первого провозглашения Вителлия императором времена были неспокойными. Годовые ритмы вышли из-под контроля. Цецина, который поднял знамя мятежа в самый первый день января, который повел свои войска на войну в разгар зимы, который пересек Альпы, когда перевалы еще были покрыты снегом, проложил особенно заметный след. На Балканах, где легионы кипели от ненависти к Вителлию, большинство офицеров удовлетворились рекомендацией Веспасиана: дождаться прибытия Муциана и его оперативной группы и подготовиться к вторжению в Италию весной. Однако один легат, недовольный этим советом, горел желанием последовать примеру Цецины и рискнуть начать зимнюю кампанию. Марк Антоний Примус был назначен Гальбой командовать VII Гальбианой: легионом, набранным самим Гальбой только годом ранее. Яростно преданные своему имперскому покровителю, солдаты VII Гальбианы сопровождали его из Испании, совершили большую часть убийств, сопровождавших его въезд в Рим, а затем, месяц спустя, были размещены на почетном посту на Дунае. Неудивительно, что их лояльность преемнику Гальбы была крайне шаткой. В лице своего легата они имели командира, более чем готового воспользоваться их негодованием и подтолкнуть их к восстанию.

Антоний, аристократ с горбатым носом, властной осанкой и внушительным телосложением, благодаря своим талантам идеально подходил для кризисных времен. В мирное время он был отправлен в изгнание как уличенный мошенник; в военное время Гальба наградил его дунайским командованием в провинции, известной римлянам как Паннония. Подобно Цецине, он был свирепо честолюбив; подобно Цецине, он любил срезать углы; подобно Цецине, он жаждал пробиться на великую мировую сцену, а не вечно прозябать на берегах какой-нибудь далекой и варварской реки. Будучи прирожденным демагогом, он счел простым делом опровергнуть оговорки своих коллег-легатов. К концу августа он встал во главе множества легионов, собранных со всех концов Балкан; к сентябрю он начал полномасштабное вторжение в Италию; а к началу октября он захватил контроль над Вероной, городом, который – не в меньшей степени, чем Кремона – являлся ключевым стратегическим центром. Цецина, посланная обезумевшим Вителлием на север, чтобы противостоять этому натиску, не могла не быть впечатлена. По мере того как он продвигался из Рима, все доходившие до него донесения изображали Антония полководцем, скроенным из его собственной шкуры.