Не то чтобы Веспасиан на протяжении всего срока своего правления вел себя как-то иначе, чем образцово-показательно. Сознавая, что со смертью Нерона его командование приостановилось, он приостановил военные действия против иудеев. Он отправил своего старшего сына Тита – лихого молодого сердцееда, который был с ним в Иудее в качестве легата, – служить своим послом к Гальбе; а затем, когда пришло известие об убийстве Гальбы, и Тит, не зная, что делать, повернул назад посреди пути, связав свою судьбу с Отоном. Веспасиан, конечно, не делал публичных намеков на то, что он, возможно, "питает личные надежды".39 И все же в измерении сверхъестественного, где узоры будущего могли быть прочитаны теми, кто был достаточно искусен, чтобы проследить их, Веспасиан нашел веские причины для того, чтобы лелеять высокие амбиции. Несмотря на его провинциальное воспитание, предзнаменования удачи долгое время преследовали его. Однажды бык преклонил перед ним колени и склонил шею; бродячая собака принесла человеческую руку и уронила ее к его ногам. Можно было бы подумать, что это достаточное доказательство того, что ему суждены поистине великие свершения.

Однако это было еще не все. Назначение Веспасиана в иудейское командование привело его в страну, известную во всем мире как один из великих домов пророчеств. Увлечение Поппеи иудейскими преданиями было во многом обусловлено этой репутацией – точно так же, как в историях о втором пришествии Нерона можно было бы сообщить, что ему было суждено появиться в Иерусалиме, где он воссядет в Храме, "провозглашая себя Богом".40 Веспасиан знал, что лучше не обращать внимания на подобный бред; тем не менее, он не мог не задуматься над парой пророчеств, которые получил лично. Чем больше казалось, что мир шатается на своих основаниях, тем больше они преследовали его; и чем больше они преследовали его, тем больше он осмеливался мечтать.

Еще в начале лета 68 года, когда обреченность Нерона становилась очевидной, Веспасиан отправился на границу Иудеи с Сирией. Здесь возвышалась гора по имени Кармил; и на ее вершине, в древнем святилище, "без изображения или храма, но только с алтарем",41 жил священник по имени Василид. Будучи искусен в искусстве предсказания будущего, этот жрец ознакомился с жертвоприношением, принесенным его посетителем, и прочел в нем поразительную новость. Всем мечтам Веспасиана, какими бы возвышенными они ни были, суждено было сбыться. Так сказал Василид. Новость распространилась подобно лесному пожару среди расквартированных в Иудее легионов. Внутренности, однако, были не единственным местом, где можно было прочесть о судьбе Веспасиана. Существовало также иудейское писание. Видения будущего, записанные древними пророками, теперь, казалось, были на грани исполнения. "Согласно вере, столь же почтенной, сколь и устоявшейся, и получившей распространение по всему Востоку, настало время, когда людям было суждено прийти из Иудеи, чтобы править миром".42

Иудейские повстанцы, поднявшие восстание против Рима, предположили, что это пророчество относилось к ним; но по крайней мере один из повстанцев, схваченный римлянами и приведенный в цепях к Веспасиану, признал ошибочность своих действий. Йосеф бен Матитьяху был человеком из знатной семьи: священник из Иерусалима, сведущий в Священных Писаниях своего народа, но также знакомый с Римом, городом, в который он ездил молодым человеком и где, как он с гордостью сообщил всем, его "узнала Поппея, жена Цезаря".43 После поражения при Цестии повстанцы назначили его командующим Галилеей, регионом к северу от Самарии, долгое время охваченным напряженностью: между иудеями и их соседями, между иудеями и иудеями. между богатыми и бедными, между городами и сельской местностью. Поскольку база Веспасиана находилась в Сирии, именно в Галилею он вторгся первым, а командование Йосефа он первым попытался сокрушить. Сам Йосеф, загнанный в угол в крепости под названием Иотапата, сумел продержаться два долгих месяца; но стены, какими они и должны были быть, в конце концов были взяты штурмом. Большая группа иудеев, среди которых был и Йосеф, спряталась в цистерне. Там они договорились о самоубийстве; но Йозеф - ‘по счастливой случайности или божественному провидению, кто может сказать?’ – сумел пережить массовую резню. Взятый в плен, он предстал перед Веспасианом, Титом и остальным римским высшим командованием. С болью сознавая, что ему грозит либо казнь, либо отправка в качестве пленника в Рим, он попросил Веспасиана перемолвиться парой слов на ухо. Затем, когда ему это было предоставлено, он объявил, что говорит как пророк, посланник Божий. ‘ Ты, Веспасиан, Цезарь и император - ты и твой сын. Так закуй меня в свои самые тяжелые цепи и держи здесь как пленника. Каким бы ты ни был моим хозяином, ты также хозяин гораздо большего: земли, моря и всего человечества".44

С момента этого драматического откровения прошло почти два года; и если все это время Веспасиан держал самопровозглашенного иудейского пророка рядом с собой и оказывал ему определенные услуги – общество женщины, подарки в виде одежды, – то он также позаботился о том, чтобы держать Йосефа в цепях. В конце концов, частные надежды были частными надеждами, и Веспасиан, поклявшись в верности Отону, был полон решимости сдержать свое слово. Однако сейчас, когда Вителлий готовится наступать на Италию, а весь мир висит на волоске, кто может сказать наверняка, что может произойти?

Поэтому Веспасиан, обдумывая свои перспективы, держал язык за зубами и ждал, какими могут быть новости из Рима.

Самый Сладкий Запах

Тем временем вдали от Иудеи Валент и Цецина никого не ждали. Их стратегия была проста: захватить Рим как можно раньше в этом году. Именно это определило дату их отъезда: перевалы в Италию обычно становились пригодными для использования в апреле, а переход от Рейна к подножию Альп был долгим. Две отдельные колонны перешли в зимнее наступление. Первый, под командованием Валента, был набран из армий Нижней Германии: в основном из Алауды, но также из двух легионов, расквартированных в Ветере. Большое волнение в день их отъезда из Колонии вызвало появление орла, летящего впереди них по дороге: верное предзнаменование успеха. Цецина, тем временем, был занят набором своих собственных войск на базах Верхней Германии. Направляясь вниз по Рейну из Могонтиакума, он прибыл в самую южную из штаб-квартир немецких легионеров: каменное поселение у истоков великой реки Виндонисса. База, носившая грозное название XXI Rapax – "Хищник", представляла собой ключевой стратегический перекресток, поскольку контролировала доступ как к Дунаю, так и к Рейну. Однако в большей степени для целей Цецины он также служил воротами в Рим: за ним возвышались две самые высокие горы Альп, а между двумя горами проходила дорога, которая достаточно скоро позволила бы ему пересечь границу Италии.

Однако тем временем, вместо того чтобы топтаться на месте в ожидании таяния снега, Цецина решил затеять драку с местными галлами. Гельвеция была страной, прославленной в анналах римских военных достижений. Уроженцы альпийских долин, гельветы когда-то были беспокойным и агрессивным народом. Еще во времена Юлия Цезаря именно их попытка вырваться со своей гористой родины и захватить более плодородные земли на западе позволила завоевателю Галлии впервые ощутить вкус военной славы. Склонность варваров вторгаться в земли, где их не ждали, долгое время была предметом римских кошмаров. С тех пор, как орда галлов еще в первые дни республики переправилась через Альпы, двинулась на юг и ненадолго заняла Рим, город был полон мрачной решимости никогда больше не терпеть подобного унижения. Вот почему Цезарь смог представить свое завоевание Галлии как кампанию, проведенную в целях самообороны. Туземцам нужно было принести плоды римского господства. Времена, когда целые племена могли загружать свои повозки и отправляться в массовые миграции, подошли к решительному концу. Служа на благо римского народа, все это было также на благо галлов.

"Войны были в изобилии, и ваша страна распалась на множество мелких королевств, пока вы не приняли римское правление".45 Какой галл мог бы оспорить это? Каким бы жестоким ни было первоначальное завоевание, его плодами были мирные плоды. Кровь миллиона туземцев, которые, как говорят, были убиты легионами Цезаря, послужила оплодотворению совершенно новой цивилизации. Когда-то великие люди Галлии носили брюки и клетчатые плащи, вершили суд на холмах за частоколами, увенчанными отрубленными головами, и с их длинных усов капала подливка. Больше нет. Потомки галльских королей теперь облачались в величественные одежды, подобающие зданию сената. Они жили в огромных каменных дворцах с мозаичными полами и центральным отоплением. Они наслаждались роскошью, доставляемой со всего римского мира, презирали охоту за головами как отвратительное варварство и всегда были безупречно чисто выбриты. Не всех, конечно, причисляли к аристократам, но даже в самых отсталых уголках Галлии, будь то сельская местность или побережье океана, следы римского правления всегда были рядом. Их можно было найти в сельскохозяйственных работах тех, чьи предки были "вынуждены сложить оружие и заняться сельским хозяйством";46 в стиле дешевой керамики, знакомой по всей Италии; или в алтарях, воздвигнутых богам с римскими именами и надписями на зачаточной латыни. Дороги, огромные каменные выемки, прорезавшие ландшафт там, где раньше были только грязные колеи, гарантировали, что нигде в Галлии нет места, недоступного провинциальным чиновникам и сборщикам налогов. Даже на самом краю света, в Арморике, как называлась Бретань, были поселения, разбитые на аккуратные сетки, здания с красными черепичными крышами и памятники, копирующие памятники далекого Рима. Люди в этих городах могли звенеть монетами с изображением головы Цезаря, готовить на оливковом масле и мыться в ваннах. Вряд ли это можно было назвать утонченностью, но и варварством тоже.

Несмотря на это, древний римский страх перед галлами так и не был полностью изгнан. Еще во времена Тиберия племя эдуев, обитателей нынешней Бургундии, подняло открытое восстание в убеждении, что их древней славе и независимости суждено быть восстановленными. Лишь с трудом удалось подавить восстание. Римские власти, нетерпимые к любому намеку на подрывную деятельность, жестко расправлялись со всеми, кто предсказывал, что их правление может оказаться не вечным. Как в Иудее, так и в Галлии: традиции пророчества были одновременно почтенными и самобытными. Однако в отличие от иудейских священников, к которым римские правители обычно относились с подчеркнутой почтительностью, галльские священники столкнулись с усиливающимися преследованиями. Их называли "друидами": магами, которые, по слухам, собирали омелу в глубине темных лесов, сжигали своих жертв заживо в больших плетеных клетках и лакомились человеческим мясом. И Август, и Тиберий пытались обуздать их. Затем, при Клавдии, начались прямые репрессии. "Невозможно переоценить долг римского народа за то, что он положил конец этим чудовищным обрядам".47 Таково было единодушное мнение всех цивилизованных людей. Точно так же, как болота порождали болезни, дикие места Галлии порождали суеверия, дикость и мятежи. Мир, принесенный им Римом, никогда нельзя было полностью считать само собой разумеющимся. Рейнские легионы, даже когда они стояли на страже у варваров за рекой, всегда сознавали определенную необходимость прикрывать свои спины.

Цецина, начав быструю, но кровопролитную кампанию против гельветов, сыграл на том, что у солдат под его командованием оставалось глубоко укоренившееся убеждение: галлам, какими бы цивилизованными они ни казались и какими бы лояльными Риму ни притворялись, никогда нельзя было полностью доверять. Гельветы, вместо того чтобы признать Вителлия императором, зашли так далеко, что задержали одного из его центурионов: достаточное оскорбление для рейнских легионов. Однако даже без этого оправдания они все равно были бы готовы начать альпийскую войну. Их поражение прошлым летом от Юлия Виндекса, наместника, который первым поднял знамя восстания против Нерона, было, по их мнению, оскорбительно вознаграждено. Они были далеки от того, чтобы видеть в Виндексе того, кем он сам себя считал, - римского патриота, - они смотрели на него с презрением всего лишь как на последнего в длинной череде галльских смутьянов. То, что к нему присоединились в его восстании эдуи, эти извечные недовольные, лишь укрепило рейнские легионы в их убеждении, что они уберегли Галлию от полномасштабного мятежа. Отказ Гальбы признать это, не говоря уже о том, чтобы позволить легионам грабить родину повстанцев, был ключевым фактором в их мятеже. Неудивительно, что, когда Валент вел свою колонну через территорию эдуанов, соплеменники изо всех сил старались не давать ему ни малейшего повода для нападения на них. Каждое требование денег или оружия удовлетворялось с раболепной быстротой; запасы продовольствия передавались без каких-либо обещаний. Судьба гельветов продемонстрировала, насколько разумными были эти меры предосторожности. Какой бы короткой ни была война в альпийских долинах, тысячи людей были убиты, еще тысячи уведены в рабство. Как Цезарь когда-то расправился с гельветами, так теперь поступил и Цецина. Казалось, римляне все еще были римлянами; галлы все еще были галлами.

Или так оно и было? По правде говоря, разрушения, обрушившиеся на Гельвецию, отнюдь не подтвердили, насколько самобытными оставались эти два народа, а продемонстрировали нечто совсем иное: насколько размытой стала граница между ними. Идентичность в Римской Галлии была изменчивой, обманчивой и вероломной вещью. Точно так же, как Юлий Виндекс мог показаться, в зависимости от перспективы, либо сенатором, либо повстанцем, так что это было не сразу ясно, поскольку легионы Цецины вырезали и поработили гельветов, которых следовало бы причислить к варварам. Давно прошли те времена, когда альпийские племена были одними из самых заклятых врагов Рима. Их неспособность оказать даже самое незначительное сопротивление армиям Верхней Германии продемонстрировала, что долгие годы мира могут смягчить галлов не в меньшей степени, чем италиков. Они полагались не на оружие, чтобы защитить себя, а скорее на владение латынью. Посланный Цециной к Вителлию на суд, ведущий гельветец сумел своим ораторским искусством довести до слез даже закаленных легионеров, тем самым добившись триумфального оправдания. Между тем, это был римский офицер из древнего рода, который повел армию воинов вниз от Рейна; который раздел беззащитный и оседлый народ догола; и который теперь был готов пересечь Альпы и спуститься в Италию, точно так же, как это сделали захватчики-варвары много веков назад. Весна в том году наступила рано. Цецина, вместо того чтобы откладывать, решила совершить марш-бросок на Отона и Валента, отправившись по горной дороге в начале марта. Хотя снег был все еще глубоким, он поднялся и перевалил через перевал. Он спустился на плодородную равнину долины По. Ехавший во главе своей колонны, он был одет в штаны и узорчатый плащ галльского вождя. Рядом с ним верхом на боевом коне ехала его жена. В его манере держаться было меньше от римского магистрата, а больше – во всяком случае, так казалось его врагам – от какого-нибудь варварского военачальника.