Тем не менее, несмотря на свои многочисленные особенности, иудеи не были заметно более чуждыми или зловещими, чем многочисленные другие народы, которые на протяжении веков также находились под властью Рима. Например, они не практиковали человеческие жертвоприношения, как бритты. Они не поклонялись богам в образе животных, как египтяне. Они не кастрировали себя, как это делали сирийцы. Некоторые римляне, действительно, были далеки от того, чтобы презирать поклонение иудейскому богу как безумие и суеверие, скорее восхищались им. Образованные ученые могли бы отождествить его с Юпитером. Философы могли бы восхвалять Моисея за его мудрость и приветствовать иудеев как "расовых философов".28 Мужчины в городе, что несколько невероятно, могли рекомендовать молитвенный дом, построенный в Риме иудеями города, – "синагогу", как ее называли, – как место для подцепления девушек. Даже Поппея, само воплощение моды, была известна иудеям как теосеба: женщина, которая уважала их бога. На самом деле не было необходимости посещать синагогу, или отказываться от свинины, или соблюдать субботу, чтобы римские законодатели моды распознали в иудейских обычаях и верованиях что-то дерзко контркультурное, что-то острое и шикарное.

"Обычаи этого отвратительного народа распространились так далеко, что их переняли почти по всему миру".29 Это – жалоба на то, что консерваторы в Риме были склонны выступать против любого иностранного культа, который они могли обнаружить в городе, – было диким преувеличением. Иудея была слишком далека, слишком незначительна, чтобы иметь большой общественный резонанс. Его жители, тем не менее, обладали определенным талантом наносить удары выше своего веса. Синагоги можно было найти во всех крупных городах империи: не только в Риме, но и в Александрии, и в Антиохии, и во многих других. Иудеи были древним народом; а древность, как всегда считали римляне, заслуживала почета. Клавдий, сославшись на Августа как на своего свидетеля, недвусмысленно предупредил всех, кто мог думать иначе. "Обычаи, используемые иудеями в ритуалах, посвященных их богу, требуют уважения".30

Такое заявление, исходившее от Цезаря, не терпело возражений. Толпы в Александрии, испытывавшие искушение выступить против иудейской общины в городе, должны были помнить, что ее присутствие там было почти таким же древним, как и сам город. Солдат в Иудее, которые оскорбляли писания Моисея, разрывая их или бросая в огонь, могли ожидать обезглавливания. Чиновникам, искушенным выслужиться перед императором, установив его статуи в Иерусалиме или отчеканив монеты с его головой, стоило только вспомнить обратное, от которого пострадал правитель по имени Понтий Пилат. "Мстительный человек с чудовищным характером",31 Пилат разрешил внести в город легионерские штандарты; но когда иудеи, упав на землю и обнажив горло, закричали, что они скорее умрут, чем нарушат свой закон, у него не осталось иного выбора, кроме как приказать убрать орлов. Римские власти постарались усвоить этот урок: не было смысла оскорблять чувства иудеев просто так. Пилат, действительно, вместо того, чтобы затаить обиду на жителей провинции, которые вынудили его отступить, показал себя за время своего длительного пребывания в должности последовательным защитником их интересов. Он тесно сотрудничал с иудейскими священниками. Он украсил Иерусалим акведуком. Он преследовал самаритян – настолько сильно, что, в конце концов, это побудило губернатора Сирии отправить его домой.

Римский народ завоевал господство над миром не только силой оружия, но и овладев искусством поддержания мира. Иерусалим, древняя столица, которая, по мнению иудеев, была самым святым местом в мире, процветал под властью цезарей. Это был, по признанию римских справочников, "самый знаменитый город Востока".32 Сам Храм, когда-то ветхий и невзрачный, был эффектно отреставрирован. Огромные блоки из сверкающего белого камня; роскошное убранство; внутренние дворы, достаточно обширные, чтобы принимать тысячи жертвоприношений, приносимых изо дня в день: здесь были зрелища, которые даже посетители, не являющиеся иудеями, свободно признавали одной из величайших достопримечательностей империи. Храм, этот великий памятник преданности иудеев своему богу, был также памятником римскому порядку. Без паломников, прибывающих в Иерусалим со всех уголков мира и приносящих с собой богатую дань, город был бы жалкой тенью самого себя; но в равной степени, без мира, поддерживаемого римским оружием, без дорог, свободных от бандитов, морских путей, свободных от пиратов, поток паломников сократился бы до тонкой струйки. Большинство иудеев – и особенно тех, кто жил за пределами Иудеи, – прекрасно понимали это. "Империя столь огромных масштабов никогда не могла бы возникнуть иначе, как с помощью Бога".33 Иудеям Рима или Александрии это казалось самоочевидным. Вот почему в своих синагогах они без колебаний приносили жертвы императору. И в Храме, среди потомственных священников, составлявших правящий класс Иудеи, не было никаких разногласий по поводу регулярных жертвоприношений, приносимых от имени Цезаря. Конечно, провинциальным властям это показалось вполне приемлемым выражением лояльности: демонстрацией того, что не должно быть противоречия между служением Кесарю и служением иудейскому богу.

Но затем наступил срок полномочий Флора. В 66 году, желая восполнить финансовый дефицит, он конфисковал крупную сумму денег из Храма. Зажигательный ход. Это было не в последнюю очередь потому, что гарнизон за его спиной был набран из самых закоренелых противников иудеев - самаритян. Возмущение охватило город. Бунтовщики вышли на улицы. Флор ответил жестокими репрессиями. Получив разрешение заливать улицы города кровью, самаритянский гарнизон не нуждался во втором приглашении. Было убито более трех тысяч человек – женщин и детей– а также мужчин. Выдающиеся иудеи были арестованы, подвергнуты бичеванию, замучены до смерти. Шрамы остались на каждом уровне общества. Однако как иудеям было избавиться от своего мучителя? В то время как толпы бедняков требовали действий, среди священников было много тех, кто призывал к традиционной осмотрительности: апеллировал к Цестию, взывал к Цезарю. Другие, однако, презирали такую невозмутимость как слабость и трусость. Группировка боевиков, стремившихся поднять настроение восстания в городе, захватила контроль над Храмом. Оттуда молодой священник по имени Елеазар, смелый, харизматичный и порывистый, объявил судьбоносную меру: запрет на все подарки от иностранцев. Вряд ли нужно было объяснять последствия. Больше никаких жертвоприношений во имя Цезаря. Больше никаких жестов лояльности Риму. Объявление войны.

Бросить вызов величайшей державе мира было страшным шагом. Было много иудеев, которые считали это самоубийством. ‘ Неужели вы воображаете, что сражаетесь здесь с египтянами и арабами? Только подумай о необъятности римской империи, и тогда поймешь, насколько ты слаб по сравнению с ней".34 Чего, однако, требовали повстанцы, если их бог был на их стороне? Несомненно, их первоначальные действия увенчались чудесным успехом. Эффективно, хотя и жестоко, Елеазар и его люди устранили два основных источника сопротивления их правлению в городе: гарнизон солдат, набранных римлянами из Самарии, и иудейскую партию мира. Самаритян выманили из их крепости обещанием безопасного прохода и быстро вырезали; лидеров партии мира сожгли заживо в их собственных роскошных домах или же выследили, вытащили оттуда, где они прятались, и убили. Среди жертв был родной отец Елеазара. Несколько недель спустя, когда Цестий прибыл из Антиохии во главе неизбежных карательных сил, серия, казалось бы, чудесных событий только утвердила повстанцев в их убеждении, что их бог на их стороне. Сначала, как раз когда казалось, что Цестий вот-вот захватит Храм, он снял осаду; затем, пытаясь организованно отступить, он попал в серию засад в узких проходах, ведущих из Иерусалима. Отступление быстро превратилось в разгром. В итоге дорогу устилали трупы более пяти тысяч римлян. Катапульты, тараны, артиллерия: все было потеряно. Так же как и орел.35 Хуже этого позора едва ли могло быть.

Легион, потерявший своего орла – XII Fulminata, "Удар молнии", – был знаменитым: первоначально он был набран Цезарем и имел множество боевых почестей в своем названии. Как же тогда она могла быть побеждена разношерстным отрядом иудейских повстанцев? У моралистов не было сомнений. На протяжении десятилетий, еще со времен Августа, XII Fulminata находилась в Сирии. Среди римского высшего командования глубоко укоренилось беспокойство по поводу изнурительных последствий службы на Востоке. Тот же климат, который сделал народы Азии изнеженными, должен был, как беспокоились сторонники дисциплины, смягчить и легионеров. В отличие от Рейна, где легионы несли службу на безопасном расстоянии от отвлекающих факторов цивилизации, легионы в восточных провинциях были размещены в непосредственной близости от перенаселенных городов. В Египте два легиона располагались на общей базе недалеко от Александрии; в Сирии легионы провинции были расквартированы в городах вокруг Антиохии. Поэтому неудивительно, что опытные генералы, прибывающие для принятия командований на Востоке, часто приходили в отчаяние от людей, находящихся под их командованием. За десять лет до начала иудейского восстания самый прославленный из всех римских солдат – суровый, харизматичный и невероятно способный человек по имени Гней Домиций Корбулон – был занят приведением в форму дряблых гарнизонов восточной границы. Легионеры, вырванные из притонов Антиохии, были отправлены маршем в горные дебри Армении и там вынуждены были провести всю зиму под парусиной. Часовые насмерть замерзли на своих постах. "Действительно, видели, как один солдат нес вязанку хвороста, и его руки были так обморожены, что они действительно отвалились, все еще привязанные к своей ноше".36 Таково было быть римлянином и мужчиной. Методы Корбуло оказались чрезвычайно эффективными. Ничто так не иллюстрировало их успех, как запись X Fretensis под его руководством.** Этот легион, как и XII Молниеносный, много десятилетий дислоцировался в Сирии, но, в отличие от XII Молниеносного, Корбуло довел его мастерство до устрашающего уровня. Были выиграны сражения, города взяты штурмом, наглых иностранцев привлекли к суду, требуя условий. Свирепость легиона оказалась более чем достойной его штандарта: дикого кабана. Десятый полк вполне заслужил похвалу Цезаря. То же самое сделал и Корбуло.

За исключением того, что в 67 году Нерон вызвал великого полководца в Грецию, обвинил его в государственной измене и приказал покончить с собой. Корбуло, всегда послушный приказам, проворно бросился на свой меч. Его падение послужило предупреждением честолюбивым людям повсюду: наградой за высокие достижения в условиях автократии, какой стал Рим, вполне могла стать смерть. Однако маловероятно, что такой человек, как Цестий Галл, назначенный подозрительным и мстительным императором командовать различными легионами, нуждался в подобном уроке. Почему, имея Иерусалим в своей власти, он предпринял свое гибельное отступление? Захват Храма, несомненно, пресек бы мятеж в зародыше; но это могло также обеспечить Цестию роковой ореол славы. Возможно, он не хотел рисковать, а просто хотел продемонстрировать повстанцам римскую доблесть, а затем, выполнив свою миссию, незаметно отступить. Если таков действительно был его план, то он явно провалился. Потеря орла наложила печать на позор, за который не было другого выбора, кроме как отомстить. Как в Германии после варийской катастрофы, так и теперь в Иудее: честь требовала безграничной, уничтожающей мести.

Это, когда режим Нерона рухнул, когда Гальба стал править миром, а затем пал, когда Отон и Вителлий готовились к гражданской войне, оставалось священной обязанностью, возложенной на римский народ. Спустя три года после начала иудейского восстания хребет повстанцев, казалось, был сломлен. Иерусалим оставался вооруженным, как и несколько других разрозненных крепостей; но в остальном Иудея была умиротворена. Кампания показала, что Нерон разбирался в талантах: точно так же, как он без колебаний устранял способных командиров, если чувствовал угрозу с их стороны, так и он был совершенно готов продвигать их по службе, если они не представляли для него угрозы. Тит Флавий Веспасиан был человеком, идеально подходящим для иудейского командования. Ветеран как Рейнской границы, так и завоевания Британии, он был солдатом больших способностей: храбрым, стратегически проницательным и пользовавшимся популярностью у людей, которыми он командовал. Он также был – не менее по-немецки для целей Нерона – совершенно без родословной. Выросший в маленькой сабинянской деревушке примерно в пятидесяти милях от Рима, он происходил из семьи Флавиев, которым, по мнению высшего общества, "не хватало даже малейшего отличия".37

Несмотря на это, они определенно были в стадии разработки. Старший брат Веспасиана, Сабин, был человеком заметных амбиций, который преуспел в качестве консула, губернатора провинции и, наконец, магистрата, отвечающего за поддержание порядка в Риме: префекта города. Веспасиан, плывший вслед за своим братом, точно так же сумел добиться консульства, точно так же сумел добиться поста губернатора; но, несмотря на это, он оставался для своего преуспевающего брата чем-то вроде позора. У него был деревенский акцент; грубоватое чувство юмора; выражение лица – "как у человека, которому хочется посрать",38, как выразился один остряк, – у крестьянина, слишком долго проведшего на солнце. Постоянно испытывая нехватку денег, он был вынужден до прихода иудейского командования заложить все свое имущество Сабинусу и вложить деньги в торговлю мулами: унижение, которое неизбежно привело к тому, что его прозвали "погонщиком мулов’. Однако война была прибыльным бизнесом, и Веспасиан, как победитель иудеев, мог рассчитывать на радужное будущее. В конце концов, теперь за его спиной было три закаленных в боях легиона. Одним из них, находившимся под командованием сурового и способного сенатора от Бетики по имени Марк Ульпий Траянус, был не кто иной, как Икс Фретенсис. Два других легиона также могли похвастаться внушительным боевым опытом. В любое время приятно было наслаждаться командованием такой армией, но особенно когда надвигалась гражданская война и казалось, что весь мир вовлечен в игру.