Очень Своеобразный Народ

Известие о мятеже на Рейне было встречено в Риме с ужасом. Отон был не единственным, кто пришел в ужас. Так же поступила и городская элита. Неспособность Вителлия проинформировать их об изменении обстоятельств была отмечена с негодованием. Это пренебрежение, однако, было не самым худшим. Теперь надвигалась гражданская война. Затопление Тибром хлебного рынка и разрушение старейшего моста Рима были зловещими предзнаменованиями грядущей разрухи. Поскольку Отон и Вителлий, несмотря на зимний сезон, оба готовились к надвигающейся смертельной схватке, многие в сенате выразили страстное желание, хотя и вполголоса, увидеть поражение обоих мужчин. Им казалось жестокой иронией судьбы, что Нерон должен был быть свергнут только для того, чтобы за империю боролась пара его приспешников: "два человека в мире, наиболее известные своим бесстыдством, ленью и расточительностью".18

Не то чтобы Ото, конечно, соглашался. Насмешки его критиков только подстегнули его доказать, что они неправы. Несмотря на все убийственные обстоятельства своего восшествия на престол, он не испытывал пристрастия к кровопролитию. Он вел себя с заметной снисходительностью к последователям Гальбы и в первые недели конфликта сделал все возможное, чтобы договориться с Вителлием. Он также позаботился о том, чтобы пощекотать животик сенату. Были отозваны видные сенаторы, сосланные Нероном; соблюдались назначения на консульский пост; демонстрировалась забота о конституционных приличиях. Тем не менее, это был ненадежный канат, по которому Ото должен был идти. Краткое пребывание Гальбы на посту императора вызвало у многих в Риме ностальгию по его предшественнику; и Отон, стремившийся изобразить себя наследником дома Августов, знал, что его юношеская дружба с Нероном вполне может быть использована определенными кругами в своих интересах. Были должным образом выделены средства для завершения строительства Золотого дома; статуи Поппеи восстановлены на своих постаментах; Споруса сохранили в его нарядном виде. У Ото был талант кивать и подмигивать. Когда плебеи и преторианцы приветствовали его как "Нерона Отона", новый император постарался не признавать этот титул, но и не отказывался от него.

Тем временем сам Нерон восстал из мертвых. Во всяком случае, таковы были новости, которые начали распространяться по Греции. Появление на Китне, маленьком острове в Эгейском море, человека, который не только выглядел как Нерон, но и умел петь и играть на арфе, вызвало дикое волнение. Имя императора все еще обладало могущественной магией. Многие, жаждущие перемен и ненавидящие состояние мира таким, каким он был, почувствовали их притяжение.19 Только случайная остановка на острове губернатора провинции, направлявшегося принять командование, позволила подавить восстание в зародыше. Самозванец, задержанный эскортом губернатора, был казнен, а его труп отправлен в путешествие по Эгейскому морю. Его выпученные глаза и свирепое выражение лица вызвали всеобщее изумление. Затем, когда всем в Греции стало ясно, что Нерон окончательно мертв и что он, в конце концов, не обманывал печальных и адских богов, тело было отправлено в Рим.

Однако инцидент был более зловещим, чем многие в столице хотели признать. Энтузиазм греков по поводу памяти Нерона едва ли можно было удивить. В конце концов, он перечислил им налоги. Беспокойство о том, что эта политика может вскоре быть отменена, было широко распространено – и вполне оправданно. Однако любая ностальгия, которую греки испытывали по Нерону, была обоюдоострой. Точно так же, как он был императором, снявшим с них налоговое бремя, именно он изначально раздавил их под его тяжестью. Золотые дома, в конце концов, стоили недешево. Пришлось восстанавливать целую столицу. Сборщики налогов в провинциях, не затронутых щедростью Нерона, роились, как мухи над кусками мяса. Страдание перед лицом непрекращающихся поборов слилось с тоской по более светлому дню. По всей восточной половине империи и за ее пределами различные пророчества о новой и надвигающейся эпохе справедливости кружились, мерцали и сливались воедино. Неро в них часто играл главную роль. В некоторых отношениях он был фигурой более чем человеческой, сбежавшей от своих преследователей и вскоре вернувшейся, чтобы царствовать в величии. В других он был чудовищем, бежавшим из Италии, "как беглый раб, невидимый и неслышимый".20 Неизменно во всех этих фантазиях мелькало одно и то же видение: мир, разорванный на куски, и римская империя, утопающая в крови.

У Ото, однако, были другие приоритеты. Поскольку он был сосредоточен на угрозе с Рейна, у него не было времени беспокоиться о нарастающем недовольстве в восточных провинциях. Прошло много времени с тех пор, как греческий мир представлял какую-либо военную угрозу. Эпоха Александра Македонского, чьи завоевания простирались до самой Индии, миновала четыре столетия назад. Восточное Средиземноморье, когда-то управлявшееся различными династиями, происходившими от приспешников Александра, теперь превратилось в римское озеро. Знаменитые города – Антиохия в Сирии, Александрия в Египте - служили больше не королевскими столицами, а штаб-квартирами губернаторов провинций. Их богатство, их масштаб, их великолепие отнюдь не служили устрашению римской элиты, напротив, вызывали у них легкое презрение. Народы Азии, при всем блеске их многочисленных достижений, от природы были созданы для того, чтобы быть рабами. Это не было праздным предрассудком. Греческие философы, разбиравшиеся в том, как климат влияет на конституцию человека, давным-давно доказали это к всеобщему удовлетворению. Точно так же, как холодная погода северной Европы породила мужчин энергичных, но глупых, так и изнуряющая жара Сирии или Египта породила мужчин блестящих, но мягких. Золотой серединой, теми, кто был одновременно энергичным и блестящим, были люди, занимавшие "среднее географическое положение".21 Греки, со свойственным им тщеславием, отождествили это со своими собственными городами. Смешная ошибка. История не лгала. "Географическим центром" был явно, самоочевидно Рим.

Таким образом, римляне, приспособленные природой к правлению, сочли гораздо более выгодным делом подчинять народы Востока, чем варваров Севера. В то время как в Германии или Великобритании инфраструктуру, необходимую для вымогательства налогов у подвластного населения, приходилось создавать с нуля, в Египте или Сирии она существовала веками. Губернаторы, посланные из Рима в великие столицы Востока, правили как наследники свергнутых королевских династий. Будь то в Александрии или Антиохии, они жили во дворцах, полагались на бюрократию и управляли структурами покровительства, унаследованными от македонских царей. Однако существовало множество способов подстричь овцу. Прямое правление было не единственным способом обирать подвластные народы, и римские власти в принципе не возражали против поддержки монархий. Что имело значение, так это быть прагматичным.

Конечно, король, достаточно мелочный, чтобы никогда не представлять военной угрозы, но вооруженный достаточным количеством сборщиков налогов для сбора соответствующей дани, мог бы оказаться ценным слугой. В результате ткань римского правления на Ближнем Востоке всегда представляла собой лоскутное одеяло. Провинции чередовались с королевствами; легаты - с послушными монархами. Все зависели от Цезаря. Точно так же, как губернатор, переступивший черту или не справившийся со своими обязанностями, мог ожидать отзыва, точно так же угроза низложения нависала над каждым королем, правившим в качестве римского клиента. Август, менявший границы провинций или королевств в зависимости от обстоятельств, подал пример, которому следовали все последующие императоры. Важно было не постоянство, а то, полны ли сундуки. То, что Неро опустошил их, только сделало задачу пополнения еще более срочной. Все зависело от этого. В конце концов, как можно было платить солдатам без налогов? А без жалованья, как можно было содержать легионы? А без легионов каковы перспективы поддержания мира во всем мире?

Однако всегда существовала параллельная опасность, скрывавшая ненасытный аппетит Рима к доходам. Если сборщики налогов зайдут в своих поборах слишком далеко, они вполне могут в конечном итоге подорвать, а не укрепить римскую власть. Правление Нерона стало ярким доказательством этого. В Британии, недавно захваченной провинции с ненадежной стабильностью, местные жители были подтолкнуты к открытому восстанию. Под предводительством королевы-воительницы по имени Боудикка они совершили кровавое неистовство. Оттрех римских поселений остались дымящиеся руины. Только в самый последний момент, благодаря сокрушительной победе, одержанной при подавляющем перевесе сил, властям провинции удалось сдвинуть ситуацию с мертвой точки. Возможно, принимая во внимание характер британцев, восстание не должно было стать неожиданностью. Какими бы варварами они ни были и лишь недавно завоеваны, они не привыкли к сборщикам налогов. Однако вряд ли то же самое можно было сказать о втором народе, поднявшем восстание во время правления Нерона. Это были жители небольшого, но стратегически важного региона на полпути между древними землями Египта и Сирии, чей опыт завоеваний иностранными державами был почтенным и насчитывал много веков: иудеи.

В течение ста и более лет – с тех пор, как Помпей взял штурмом Иерусалим, их древнюю столицу, – они находились под каблуком Рима. Как и большинство других народов Ближнего Востока, они были привычны к использованию денег, к сборщикам налогов, к требованиям могущественных империй. Действительно, до прибытия Помпея сами иудеи вели себя как имперская держава, ассимилируя своих южных соседей со своим образом жизни и ведя жестокую войну на уничтожение против своих соседей на севере, народа, называемого самаритянами. Они преследовали эту цель настолько успешно, что в 112 году до н.э., за полвека до прибытия Помпея в регион, они захватили и самую святую святыню Самарии, и ее столицу, "полностью разрушив ее и обратив в рабство ее жителей".22 Несмотря на эти двойные бедствия, самаритянам удалось сохранить свою самобытность вопреки решительным попыткам иудеев уничтожить ее; а приход римлян вынудил соперничающие народы, пусть и неохотно, прекратить свои враждебные действия. Тем не менее, взаимная ненависть между ними не уменьшалась – и, конечно, была намного сильнее, чем негодование, которое они испытывали по отношению к своим новым повелителям. Римляне, опытные в разделении и правлении, естественно, позаботились о том, чтобы воспользоваться всеми преимуществами.

Иудейские элиты, в частности, оказались готовыми коллаборационистами, поскольку римские власти, далекие от того, чтобы подрывать местное главенство Иерусалима, последовательно стремились укрепить его. Вот почему, отнюдь не предвидя неприятностей, они чувствовали себя способными управлять Иудеей с заметной легкостью. Там не было расквартировано ни одного легиона. Те гарнизоны, которые существовали, были небольшими. Даже когда особые обычаи иудеев требовали, чтобы они собирались в Иерусалиме в огромном количестве, римские власти, обычно опасавшиеся больших провинциальных собраний– не предпринимали попыток запретить им это. Казалось, что в таких мерах нет необходимости. Конечно, ничто за столетие с лишним взаимодействия Рима с Иудеей не предвещало неприятностей. Скорее, казалось, что на иудеев можно положиться в том, что они будут играть по правилам: платить налоги и избегать глупостей. Но затем, внезапно, это общепринятое мнение перевернулось с ног на голову. В 66 году н.э., когда Нерон находился в Греции, посещая фестивали страны и срывая аплодисменты толпы, до него дошли поразительные новости. Иудеи взбунтовались.

Казалось, что пожар был вызван далеким пожаром. В 64 году Рим был охвачен пламенем. В том же году Нерон отправил нового чиновника управлять Иудеей. Сплетни утверждали, что Гессий Флор получил свое назначение благодаря дружбе своей жены с Поппеей; но прошло совсем немного времени, прежде чем он начал демонстрировать качества, которые могли бы еще больше рекомендовать его Нерону. "Он обнажал целые города; он разорял целые общины".23 Везде, где можно было вымогать средства, Флор вымогал их. Грабежи такого масштаба были чем-то новым. Не прошло и года с начала срока полномочий Флора, как в Иерусалиме против него была устроена массовая демонстрация. Поводом послужил визит в город Цестия Галла, губернатора Сирии и непосредственного начальника Флора. Цестий, выслушав протестующих, дал им торжественные заверения. Флор будет обуздан. Его требования будут смягчены. Однако Цестий был не в том положении, чтобы выполнить эти обещания. Флор отчитывался не перед ним, а перед Нероном. То, чего хотел Неро, Неро получил – и чего хотел Неро после великого пожара, - это большие суммы денег. Так получилось, что Флор продолжил свои грабежи; и так случилось, что всего через два года после его назначения в провинцию Иудея взорвалась.

Однако это, возможно, была не вся история. Даже аналитики, которые могли признать, как плохо обращались с иудеями и "как терпеливо они переносили их угнетение",24 могли также признать, что они были в высшей степени необычным народом. Если, подобно египтянам или сирийцам, они были сформированы своим опытом пребывания в качестве подданных долгой череды монархий, то и во многих своих обычаях они больше походили на северных варваров. Как и немцы, они считали преступлением выставлять на всеобщее обозрение нежеланных младенцев; как и немцы, они были известны своей подозрительностью к иностранцам; как и немцы, они отказывались ставить статуи богам. Однако даже эти сравнения лишь намекали на поведение, которое делало иудеев наиболее по-настоящему самобытными. "Все, что мы считаем священным, они презирают как суеверие, а они поддерживают обычаи, которые нам отвратительны".25 С тем, что истоки иудейского образа жизни уходили очень далеко в прошлое – и, безусловно, были древнее самого Рима, – соглашались даже самые враждебно настроенные свидетели. Широко понятны также были некоторые из наиболее любопытных деталей истории иудеев: что их далекие предки жили в Египте; что на то, что стало их родиной, их привел человек по имени Моисей; и что этот самый Моисей обучил их самой новой форме поклонения. Точные детали были слишком неясны, чтобы заслуживать пристального изучения, но очертания были достаточно четкими. Иудеи верили, что есть только один бог, "всемогущий и вечный, неповторимый и бесконечный".26 Этот бог дал Моисею различные законы. Иудеи были обязаны делать себе обрезание; каждый седьмой день – ‘субботу’, как они ее называли, – проводить в праздности; никогда не есть свинину. Независимо от того, где они жили – в самой Иудее, Александрии или Риме, – все они были обязаны следовать этим предписаниям. Диковинно, конечно; но послушание закону, данному Моисеем, по крайней мере, позволило иудеям в мире, где другие, более могущественные народы значительно превосходили их численностью, сохранить свою самобытность. "За столом или в постели они существуют как отдельный народ".27