‘ Что такое лагерь для солдата? Да ведь это как второй Рим".11 Это убеждение, что ни один легион, даже находясь в походе, никогда не должен соглашаться провести ночь под открытым небом, а скорее должен разбить для себя лагерь, соответствующий его достоинству как армии граждан, было постоянным на протяжении многих веков. Действительно, именно это впервые заставило греков осознать, что римляне были не просто варварами. Иностранные наблюдатели, даже те, кто знаком с действиями легионов, никогда не могли полностью избавиться от чувства изумления по поводу способности римской армии построить лагерь с крепостными валами, аккуратно расставленными блоками палаток и форумом за считанные часы. "Как будто город возник из ниоткуда".12 Между походным лагерем и огромными военными базами, разбросанными по всему Рейну, были различия скорее в степени, чем в характере: ведь все лагеря немецких легионеров возникли как временные зимние квартиры. Сами римляне сравнивали их с ульями: геометрические, идеально упорядоченные, измерение, в котором каждый знал свое место и коллектив был всем.

Таким образом, это был не просто второй Рим, а модель того, каким мог бы быть Рим в идеальном мире. Римляне всегда были большими энтузиастами в оценке своего положения на социальной шкале. Еще в первые дни существования города, когда горожане собирались на Марсовом поле, готовясь к военной службе, каждый мужчина оценивался в соответствии со своим богатством и статусом, а затем, на основе этого рейтинга, получал назначение в "центурию’. Эта система настолько понравилась всем в городе, что она послужила основой не только для структуры армии, но и для проведения выборов. На протяжении всего существования республики римский народ голосовал на протяжении веков. Только с приходом к власти Августа этому конституционному устройству наконец пришел конец: потенциальные магистраты, больше не зависевшие от голосов своих сограждан, стали бороться за благосклонность Цезаря. Несмотря на это, старые привычки отмирали с трудом. Сохранялось ощущение, что Рим мог по-настоящему быть Римом только в том случае, если велись подробные записи о том, кто именно имел гражданство. Именно это побудило Клавдия в 47 году провести перепись населения. Доказательства были перевезены с одного конца империи на другой. Общее число граждан было зарегистрировано с впечатляющей степенью точности: 5 984 072 человека. Сам Клавдий публично признал, насколько изнурительными были усилия, связанные с получением этой цифры. Правда заключалась в том, что Рим стал слишком обширным, а империя - слишком обширной, чтобы можно было вести постоянный учет ее граждан. Только на военных базах все было по-другому. Только там традиционному энтузиазму по поводу калибровки все еще можно было дать волю.

В результате в мире было немного учреждений, столь же бюрократических, как легион. У каждого новобранца было свое личное досье. Сведения о его характере, отличительных чертах и военном послужном списке постоянно хранились в архиве. "Чтобы получить звание солдата, мужчины должны быть сначала занесены в списки".13 Это был простой здравый смысл. В конце концов, как легионеры могут знать свое место без записей? Каждый солдат служил в течение столетия. Каждой центурией командовал офицер – "центурион", в обязанности которого входило поддерживать своих людей в порядке, и который сам, скорее всего, был повышен в звании. Шесть центурий образовали когорту; десять когорт образовали легион. Первая центурия в каждой когорте и первая когорта в каждом легионе считаются самыми старшими. Все это, в соответствии с самыми почтенными и благородными традициями римского народа, вселяло в каждого солдата жажду чести. Не было такого скромного легионера, который не мечтал бы стать центурионом, точно так же, как не было центуриона, который не мечтал бы о повышении до командования более старшей центурией. Вершиной амбиций каждого солдата было возглавить первую центурию в первой когорте, самую выдающуюся центурию из всех: ибо тогда он получил бы звание primus pilus, главного центуриона легиона. Тем, кто отчаялся в моральном облике Рима, оставалось только смотреть на Рейн в поисках подтверждения того, что древняя максима все еще действует. "Его почтенные обычаи и качество его людей - вот что позволяет римскому государству выстоять".14

Повиновение было первым долгом каждого солдата, но верность традициям и наилучшим интересам Рима была не менее важна. В таинстве присягали императору; но точно так же присягали и римскому государству. Что, если эти два обязательства вступят в противоречие? По мнению многих в легионах, расквартированных вдоль Рейна, это был не просто абстрактный вопрос. Приход Гальбы к власти привлек к этому особое внимание. В жилах нового императора не текла кровь Августа. Он не мог утверждать, что ведет свою родословную от бога. На Рейне о нем вспоминали с нежностью. Срок его командования там был жестоким. Генералу было недостаточно быть сторонником дисциплины; он также должен был завоевать любовь своих солдат. Этого Гальбе явно не удалось сделать. События прошедшего года только укрепили германские легионы в их подозрительности к выскочке цезарю. Он не смог вознаградить их за подавление восстания Виндекса. Он отстранил Вергиния Руфа, их уважаемого командира, от должности. Он постоянно относился к ним с презрением. Так случилось, что 1 января многие по берегам Рейна не решались принести ему таинство. В Ветере, правда, это настроение негодования не переросло в открытый мятеж: легионеры в Нижней Германии были уговорены своими офицерами проглотить сомнения и принести присягу. Однако в Могонтиакуме все было по-другому. Там не рядовые взяли на себя инициативу в отречении от Гальбы. Это был их легат.

Стадией мятежа Цецины были Принципы. Этот огромный комплекс дворов и зданий, расположенный в самом сердце базы, служил штаб-квартирой его легиона. Самым впечатляющим зданием из всех был огромный зал с колоннами, одна половина которого была построена IV Македоникой, а другая - XXII Примигенией.15 В каждой половине находилось святилище, и в каждом святилище был позолоченный орел. В каждом легионе был такой орел. Потерять его – как это сделали три армии, уничтоженные в результате катастрофы на Вариане, – было худшим позором, какой только можно вообразить. Вот почему Гальба, отказавшись подарить орла I Адиутриксу, когда тот впервые вступил в Рим, спровоцировал полномасштабный бунт. Именно поэтому статуи императора, стоявшие рядом с орлом в святилище, обладали для солдат легиона редкой и ужасной силой; и именно поэтому для любого легионера, принесшего присягу сакраментум, мысль о том, чтобы разбить их, была богохульством, слишком шокирующим, чтобы даже подумать. Точно так же отказ солдат, расквартированных в Могонтиакуме, присягнуть на верность Гальбе в тот первый день года послужил сигналом, заставившим их рухнуть на пол. Подстрекаемая Цециной, IV Македоника взяла на себя инициативу; после некоторых первоначальных колебаний за ней последовала XXII Примигения. Четыре центуриона, пытавшиеся остановить мятеж, были арестованы. Судьбоносный шаг был сделан. Жребий был брошен.

Клятва, которую легионеры принесли в тот день, была дана не какому-либо отдельному лицу, а сенату и народу Рима. Это, однако, не подразумевало каких-либо амбиций по восстановлению республиканской формы правления. Скорее, это отражало неловкий факт, что мятежные легионы еще не определились со своим собственным кандидатом на пост цезаря. Цецина, несмотря на все свои амбиции и неугомонность, не был настолько упрям, чтобы вообразить, что может занять место Гальбы. Только человек с достаточным званием и родословной мог надеяться на это. Очевидным выбором для Цецины и его товарищей-заговорщиков был губернатор Верхней Германии, бывший консул по имени Гордеоний Флакк; но его все презирали, и даже самый оптимистичный мятежник не мог всерьез представить его в качестве императора. К счастью, Флакк был не единственным высокопоставленным чиновником, дислоцированным на Рейне. Соседний регион тоже был военной зоной. Ее командир стоял во главе огромных людских ресурсов. Соответственно, даже когда Цецина подбивал своих солдат на мятеж, он уже учел необходимость привлечь на свою сторону легионы Нижней Германии и убедить их командира пойти на страшный шаг: заявить о своем праве на мировое господство.

Штаб-квартира Нижней Германии находилась примерно в девяноста милях вниз по реке от Могонтиакума, в поселении, которое за предыдущее столетие превратилось в самое впечатляющее римское основание на всем Рейне. Первоначально он назывался "Алтарь убийцев" в честь германского племени, которое переселилось с восточного берега еще во времена Августа и поселилось в этом регионе. Однако убийцы в честь матери Нерона переименовали себя в агриппинийцев, в то время как Клавдий, в знак милостивого покровительства, повысил статус поселения до колонии: высшей чести, на которую мог претендовать любой город. Считаться колонией означало придерживаться традиции, восходящей к далеким временам монархии: создание таких поселений на умиротворенной территории всегда было излюбленным методом римского народа для обеспечения того, чтобы территория оставалась умиротворенной. Жители колонии – будь то отставные легионеры или привилегированные туземцы - пользовались привилегиями, о которых и не мечтали жители окрестных деревень, поскольку именно в исключительности и заключался смысл. Колония Клавдия и Алтарь Агриппиниан – Колония, как ее стали называть, или Кельн, – служили настоящей столицей севера. Отсюда губернатор Нижней Германии командовал не менее чем четырьмя легионами: двумя, базирующимися в Ветере, и двумя другими, I Германским и XVI галльским. Сама колония не нуждалась в легионах, чтобы придать ей воинственный вид. Помимо грозного флота, он гордился своей самой драгоценной реликвией - мечом Юлия Цезаря. Короче говоря, это было место, вполне подходящее для будущего императора. Цецина, безусловно, верила, что это так. Как только статуи Гальбы были опрокинуты в Могонтиаке, он отправил доверенного офицера в Нижнюю Германию. Офицер уехал на максимальной скорости. Он ехал так быстро, что прибыл в Колонию тем же вечером. Он направился прямо в штаб командующего. Там, не дожидаясь утра, он поспешил через роскошные залы. Его амбиции: не просто сообщить новости о мятеже, но и призвать командующего Нижней Германией к управлению империей.

Авл Вителлий был за ужином.16 Для сплетников в Риме это не стало бы неожиданностью. Вителлий был известен как обжора. Как и Ото, за ним тянулась репутация порочного человека, которая восходила к его юности. Любимец как Калигулы, так и Нерона, он разделял страсть обоих мужчин к гонкам на колесницах с бешеной скоростью, пока в результате эффектной аварии он не стал постоянно хромать. Он также азартно играл в азартные игры и – по мрачным слухам – занимался проституцией. Однако не было необходимости предполагать, что он проспал свой путь к продвижению. Послужной список Вителлия был более впечатляющим, чем можно предположить по клевете его врагов. Его отец, хотя и опоздал в сенат, в конечном итоге достиг головокружительных высот даже по стандартам самого великого сенатора. Он не только трижды занимал пост консула и был коллегой Клавдия при проведении переписи населения, но и после своей смерти удостоился публичных похорон и статуи на ростре. Достоинства, подобные этим, значили многое. Родословная Вителлия, даже если она вряд ли могла сравниться с родословной Гальбы, не говоря уже о родословной Нерона, не была совсем бесполезной. Не было у него и послужного списка государственной службы. Как губернатор Африки он получил высокую оценку за свою честность; будучи назначенным Гальбой командующим Нижней Германией, он всего за несколько месяцев показал себя компетентным и представительным. Он отменил несправедливость, провел реформы и проявил здравый смысл, который, хотя его коллеги-сенаторы и назвали вульгарным, восхитил рядовых. Возможно, он и был ничтожеством, но, по мнению тех, кто пережил период правления Гальбы, Цезарь должен был обладать и худшими качествами.

Тем не менее, Вителлий колебался. Его сомнения относительно курса действий, навязанного ему мятежниками, были глубоки. У него не было ни желания втягивать римский народ в гражданскую войну, ни какой-либо уверенности в том, что у него есть все необходимое, чтобы править миром. Однако отказываться от этого в равной степени грозило катастрофой. Это не оставило бы Вителлию иного выбора, кроме как подавить мятеж – и насколько он мог быть уверен, что солдаты под его собственным командованием согласятся на это? Ответ не заставил себя долго ждать. 2 января престарелый легат I Германики Фабий Валент галопом прискакал в Кельн. Он приехал из Бонны – Бонна, где располагалась база его легиона. Печально известный своим мастерством в темных политических искусствах, он, как и Цецина, был человеком торопливым, жаждущим продвижения по службе. Неудивительно, что два легата ненавидели друг друга. Так же, как и Цецина, Валент призвал к восстанию. На следующий день все армии вдоль Рейна, как в Нижней , так и в Верхней Германии, провозгласили Вителлия императором. Вместо того чтобы продемонстрировать свое уважение к конституционным приличиям, проинформировав сенат, они вместо этого приготовились к походу на Рим. То, что до традиционного начала сезона предвыборной кампании оставалось еще несколько месяцев, ни на йоту не беспокоило Цецину. Всегда нетерпеливый, он не собирался дожидаться весны, прежде чем перехватить инициативу. Также Валенс не хотел оставаться в стартовом составе. Оба мужчины были настроены на то, чтобы как можно быстрее развязать войну в Италии.

Итак, по всему Рейну, среди снега и слякоти немецкого января, базы легионеров отдавались эхом подготовки к войне. Тем временем, словно для того, чтобы отвлечься от размышлений о кризисе, который так внезапно обрушился на него, и из страха перед тем, что могут принести следующие месяцы, будущий правитель мира погружался в пьянящее оцепенение. "Купаться в роскоши и устраивать пышные банкеты, так что к полудню, объевшись, он погружался в пьяный сон: таковы были приготовления Вителлия к тому, чтобы стать императором".17