Венец стариков – сыновья сыновей, и слава детей – родители их

Двадцать Третий сидел в одном из двориков Монмартра и завтракал шампанским и клубникой. Нужно сказать, что, пока мы не виделись, этот паршивец успел приодеться: сменил сутану на черный костюм-тройку и красную рубашку. Сидя в кафе со своим этим отвратительно наигранным тоскливым взглядом, он напоминал не то Дон Жуана, не то невыспавшегося сутенера. Лицо у него при этом было крайне довольным.

Я бросил вещи на плетеный стул рядом, заказал кофе и вишневый круассан с мороженым и приготовился к тяжелому разговору. В Бретони мы не смогли толком поговорить, и мне правда было крайне интересно, чем вызвана жертва Двадцать Третьего.

– Выглядишь как живой, только неживой, – ухмыльнулся демон.

– Как же я скучал по твоим подколкам, – вздохнул я. – Будем обмениваться любезностями или сразу о делах?

– Если тебе интересно, кто похитил сапфир Антуанетты, то честно могу сказать, что я здесь ни при чем. Кстати, я прикупил тебе нормальных цивильных шмоток, решил наши проблемы с полицией Нюрнберга и даже нашел немного денег на благотворительность. Детишкам помог. И зверикам. Зверикам чуть больше.

– Зачем ты это все сделал? Тания подняла на уши весь Холм.

– Да ничего я не делал, – улыбнулся Двадцать Третий. – А твоя Тания просто истеричка. Я, кстати, хотел послушать, как именно ты вляпался в этот контракт?

– Только если ты скажешь, зачем меня спас, – парировал я, и Двадцать Третий на миг изменился в лице и стал серьезным и холодным.

– Договорились. Чтобы остаться здесь жить навсегда, мне тоже необходимо кое-что сделать. Точнее, услышать. Что именно – я не могу сказать, таковы наши демонические правила. Мы с тобой неплохо сработались, ты даришь мне новые эмоции, полезные знакомства и всячески социализируешь меня. Глядишь, именно с твоей помощью я и выполню все условия, и останусь тут жить. И поэтому из личной выгоды я не могу позволить тебе умереть. Теперь мы с тобой в одной лодке, и нам обоим нужно пересесть с контракта с Танией ей на… эээ… то есть, избавиться от контракта. Я весьма не в восторге оттого, что пришлось делиться с фейри силой. Еще больше не в восторге я буду, если эта безумная надумает из моей силы собрать нового ребенка. Отец я буду плохой: стану навещать дитя раз в тысячу лет, осыпать алиментами и каждый раз представлять новых мачех, чьих имен не буду помнить. Так что не будем губить магическую душу, или что там у фейри, и перейдем к твоей истории.

Двадцать Третий, как всегда, в своем репертуаре. Не сказал толком ничего и попытался перевести тему. Но мне уже было нечего скрывать. Я бесцеремонно отобрал у демона бокал с шампанским, выпил и ответил:

– Пятнадцать лет назад я встретил девушку. Сказать, что я влюбился в нее с первого взгляда, – не сказать ничего.

– Хорошо, не будем ничего говорить, – перебил меня демон, и я тут же собрался прекратить разговор, но копытный поднял руки вверх, извиняясь, и я продолжил:

– Мы с ней как-то сразу заметили друг друга. Я в то время уже думал о карьере священника, а Тания просто путешествовала по миру, вела какие-то семинары по йоге, психологии, самопознанию… Встретились мы с ней как раз в Кенигсберге. Там есть одно очень красивое место у моря – коса. Тания гуляла по Балтийской косе, а я приехал показывать город одному своему товарищу. Товарищ быстро устал и поехал домой, а я остался и встретил ее. Обменялись телефонами. Нашлись в Сети. Стали общаться. Я влюбился в то, какие тексты она писала. Влюбился в то, каким она видит мир. Мы говорили с ней на одном языке, и я сразу понял, что эта девушка точно скрывает в себе какую-то загадку. Дальше… мотались друг к другу в гости. Она в Россию, я во Францию. Мы могли просто днями разговаривать про чудеса этого мира. Про людей, про чувства… Меня всегда пугало, как она уходила от обсуждения своей личной жизни. Думал, что эта тема ранит ее… Дурак… В какой-то момент я понял, что ее в моей жизни становится слишком много, я стал забывать, что хотел стать священником. Я боялся, что…

Мне было тяжело признаться. Я не знал, стоит ли Двадцать Третьему рассказывать про своего отца.

– Я боялся, что повторю судьбу одного знакомого, который отказался от карьеры священника ради ведьмы. А затем этот неверный выбор мучил его до конца жизни.

– Знаешь, я как-нибудь расскажу тебе, что тоже боюсь повторить судьбу одного своего знакомого существа, но сейчас речь про тебя, – кивнул демон.

– Испугавшись своей любви, я из Нюрнберга отправился пешком в Испанию проходить Путь Святого Иакова. Пока шел, несколько месяцев пытался разобраться в себе. Думал, что разобрался… А затем, когда до цели оставалось меньше шестисот километров и я думал, что выбросил Танию из головы… мы встретились в Мадриде. Она следила за мной в соцсетях и потому знала, когда и где я буду находиться. Там она будто бы невзначай рассказала мне поверие, что в конце пути люди загадывают желания, и желания сбываются. Я не знаю, зачем она тогда мне это сказала. Но та мысль засела в моей голове и разрушила покой. Я дошел до Компостелы. Я решил, что оставлю Танию и стану священником. И я был уверен, что желаю ей добра.

– Ты потратил желание не на себя?

– Я был уверен, что совершаю благо для нее, а свои желания исполню сам. Но на самом деле я руководствовался лишь эгоистичным желанием получить ее любовь. В конце пути я загадал желание. Я обратился ко всем силам, что слышат меня, и попросил забрать половину моего сердца, сердца, которое чувствовало и могло любить… и отдать эту половину Тании, чтобы она была любима и любила.

– И я так понимаю, ты умолчал о том, что подразумевал на самом деле: чтобы она любила только тебя и была любима тобой. А вовсе не то, что ты станешь хорошим парнем-священником и отпустишь красотку на все четыре стороны.

Порой Двадцать Третий чертовски проницателен. Я выпил еще один бокал шампанского – кофе как-то после всех этих воспоминаний больше не хотелось.

– Твое желание исполнилось криво, и теперь ты навечно связан с Танией. Это дает тебе мистическую проницательность и определенные бонусы, например, фейри-истеричка может оживлять тебя, и ты при желании вообще можешь жить вечно, если поколдовать. А еще все ее печали отражаются на тебе. И дай угадаю, если с тобой что-то происходит в эмоциональном плане – ее это вообще никак не касается, потому что…

– Потому что я не знал, что она фейри. А фейри вообще не могут любить. Они умеют лишь обладать. Поэтому я принадлежу ей…

– А она не принадлежит никому, – закончил Двадцать Третий и отобрал у меня блюдце с круассаном. – Как я понимаю, твоя любовь к ней в одну калитку. А со всеми остальными женщинами ты жил исключительно чтобы заглушить тоску по ней. А сейчас так наверняка радуешься святому целибату.

– Вот что ты все опошляешь? Я тебе душу наизнанку вывернул! – Мне хотелось придушить Двадцать Третьего.

Демон в два укуса съел мой круассан и довольно облизнулся.

– Да ладно, все ошибаются. Зато вот это решение, гляди-ка, сейчас сыграло тебе на пользу: ты остался жив. А значит, готов продолжать наше маленькое расследование. И расследование побольше.

– Вижу, ты хочешь поговорить о делах. Узнал что-нибудь?

– Я узнал, что на Монмартре лучшая булочная во всем Париже, что во дворах тринадцатого округа небезопасно: тебя постоянно пытается ограбить или застрелить какой-нибудь нигга, что стройка в Нотр-Дам сильно затянулась, но внутри он прекрасен, что аукционный дом Парижа принадлежит какой-то вампирше… А про Безымянку – нет, ничего не узнал.

Господи, дай сил не убить этого козла. Я не понимаю, как у Двадцать Третьего вообще получается быть то продуктивным и работоспособным, то совершеннейшим идиотом.

– Ладно, шучу, – улыбнулся Двадцать Третий, который в очередной раз просто решил меня побесить. – След девочки теряется возле Сен-Мишель.

– Замка? – После недавней поездки мне как-то не хотелось ехать куда-то опять на поезде.

– Да нет, фонтана. Я познакомился там с двумя классными ребятами. Они обещали помедитировать и вспомнить каких-нибудь подробностей.

– Так чего мы ждем! Поехали!

Возле фонтана Сен-Мишель, как обычно, бурлила и гудела шумная толпа туристов и просто тех, кто решил остановиться и посмотреть на красоты Ситэ. Люди шумели, веселились, улыбались. На лавочках неподалеку люди распивали вино. Два грифона, стоящие у подножия фонтана, открыли глаза, чтобы пожелать доброго утра своим соседям гаргульям, однако те который век предпочитают дремать в угрожающих позах, вместо того чтобы наконец убежать со своих постаментов или хотя бы пожелать доброго утра в ответ.

Мы с Двадцать Третьим остановились возле грифонов.

– О, вот так и мне надо с тобой поступать, – сказал я Двадцать Третьему, который разглядывал фигуру Святого Михаила, побеждающего Асмодея.

– Асмодею, судя по выражению физиономии, нравится, что по нему топчется этот гибрид человека и птицы, – ухмыльнулся демон. – Господа бестии, позвольте представить вам моего коллегу, падре Николаса. Это настоящий цепной пес церкви, и сейчас он вынюхивает…

Но нас прервали. К одному из грифонов подбежала маленькая девочка и коснулась рукой постамента.

– Дядя котик, дядя котик, вы спите?

Ребенок точно обращался к памятнику. Я присмотрелся. На вид меньше десяти, смугленькая, темноволосая, опрятно одетая. Она вновь погладила рукой постамент.

– Дядя котик, дядя котик, помогите мне. Может, ваш брат котик поможет?

Девочка, не обращая внимания на нас, побежала ко второму грифону. Ох уж эти дети, до десяти лет они почти все могут видеть магических созданий в черте города. Это с возрастом их поглощает банальность…

Девочка попыталась подпрыгнуть, чтобы дотронуться до грифона, но постамент был выше ее роста, и второй грифон ей не ответил. А затем она обратила внимание на Двадцать Третьего, рукой попыталась ухватить воздух, и я по выражению лица демона понял, что она схватила его хвост, который могли видеть существа, но я не видел.

– Что ты делаешь? – спросил Двадцать Третий у ребенка.

– Хвост ловлю, – ответила девочка и полностью развеяла наши сомнения.

– Большой город небезопасен для малышки, где твоя мама? – спросил я девочку, опускаясь перед ней на корточки. Но девочка только отодвинулась к Двадцать Третьему, крепче сжимая его за хвост.

– Я маму потеряла. Мы шли к метро, было много людей. Я отвернулась посмотреть, а мамы нет. Она исчезла.

– Почему ты просила дядю котика помочь? – спросил Двадцать Третий.

– Раньше мы с мамой приходили сюда часто, и дядя котик рассказывал мне сказки. А теперь мама больше не разрешает мне с ним разговаривать. И дядя котик со мной тоже не разговаривает.

Двадцать Третий положил руку на голову ребенка. Я понял, что он смотрит ее воспоминания. Вот же паскуда, не знал о таких его способностях.

Несколько секунд спустя демон начал рассказывать:

– Когда девочка потерялась возле входа в метро, она сначала метнулась вперед, озираясь по сторонам и выискивая женщину в зеленом хиджабе. На мгновение ей показалось, что она увидела в толпе нужный ориентир, и она бросилась туда, но это оказалась незнакомка в платке, которая удивленно на нее посмотрела. Девочка кинулась обратно. Попробовала ориентироваться на запах: пряный запах трав и пустыни, которыми пахнут волшебники Востока, притуплялся запахом водорослей и плесени, которыми пахнет Ситэ. Следуя за ним, девочка побежала к торговым лавкам, но и там матери не было. У девочки не осталось сомнений в том, что у метро ее оставили специально.

Следующее воспоминание, увиденное Двадцать Третьим, даже не воспоминание, а скорее впечатление девочки было таким, что ее мама в последнее время была какой-то грустной и больше не рассказывала сказки. Нашла какую-то скучную работу, где пропадала целыми днями, перестала вышивать невероятной красоты платки.

Потом Двадцать Третий попробовал залезть еще глубже в воспоминания девочки, но они утекали, как песок сквозь пальцы.

Последнее из недавних, что ему открылось, как вокруг ребенка смеялись люди, улыбались в своем безразличии и веселости, их лица причиняли ей почти физическую боль. Она молча брела от прилавка к прилавку и понимала, что кроме ярких пятен не различает уже ничего. Глаза застелила пелена слез, и она начала горько плакать от осознания случившегося. Так добрела до фонтана.

– И ты решила, что грифон как-то сможет помочь тебе с поисками? Если ты не заметила, он немного каменный. И при свете дня уж точно не полетит над площадью в поисках твоей мамы, – заверил ребенка Двадцать Третий. – Николас, где ближайший полицейский пункт, давай отведем ее в полицию!

– Не надо в полицию! – девочка топнула ногой. – Маму надо. Надо, чтобы дядя кот проснулся. Разбудите его!

У нас был странный выбор: пойти в полицию или попросить помощи у памятника. Адекватные люди пошли бы в полицию. Но поскольку адекватных и людей среди нас не было…

– Раньше я всегда видела маму в толпе, потому что у мамы большой зеленый хвост и крылья, как у дяденьки. А теперь у мамы нет хвоста и крыльев. Мама грустная ходит. Но я помню, она говорила, что памятники могут помочь, если что-то случится! – настаивала заплаканная девочка.

Ну да, конечно. Только волшебники и существа действительно знают о том, что памятники, статуи, скульптуры – самые болтливые и доброжелательные на свете существа. Для простых людей памятник – символ, напоминание о каком-то историческом событии. А для знающих памятник – проводник и помощник.

Двадцать Третий подошел к одному из грифонов и постучал кулаком по бронзовой заднице.

– Барсик, подъем! Опять всю ночь бесогонил, а теперь спать вздумал? Вставай давай! – весело и дерзко, словно докапываясь до домашнего кота, сказал Двадцать Третий.

Оба грифона открыли глаза, и я услышал в голове глухой голос:

«Передать в Часовую Башню: остановка времени пять минут».

В следующий миг все голуби, которые обретались в округе, мигом взмыли в воздух и полетели в сторону Консьержери. Двадцать Третий заозирался обеспокоенно, а в следующий миг упал на землю, схватившись за голову. Следом я почувствовал, что мне перехватило дыхание, я стал задыхаться. Я мельком увидел еще нескольких людей в толпе, которые тоже либо схватились за горло, либо упали на землю, словно сила притяжения подействовала на них сильнее. А вот большая часть толпы, машины, все вокруг просто застыло. Над нами пронесся одинокий звук колокола.

Самые старые часы города – прекрасные позолоченные часы на Консьержери остановились, а вместе с ними каждый человек, потерявший способность видеть другой облик города, застыл. Грифоны оторвали лапы от своих постаментов. Дрожь пробежала по их спинам, затекшие крылья почувствовали дуновение ветра, и оба грифона взлетели над площадью, распугивая надоедливых голубей. Какие-то дети показывали на них пальцем, но кто им поверит?

Это был первый раз, когда я попал в момент остановки времени. Телу становится физически больно, и каждое движение дается с огромным трудом, как во снах, где вы пытаетесь убежать, а ноги вязнут в пространстве, и вместо бега лишь замедляешься.

Грифоны тем временем взмыли над древним серым городом и застывшей толпой. Разгоняя стаи птиц, они метались над Сен-Мишель и Ситэ, пока на набережной не заметили сидящую у реки женщину в зеленом хиджабе. Ее звали Мехри. Она так часто приходила к этим грифонам, потому что они напоминали ее семью. Мехри была одной из хумай – персидских птиц счастья. А хумайи – ближайшие родственники грифонам. Зеленый хиджаб напоминал Мехри цвет ее оперения. Но сейчас женщина застыла так же, как и обычные люди.

Грифоны вернулись к нам.

«Мы не можем принести Мехри сюда, она окаменела, как и все люди. Мы раздавим ее своим весом, если попробуем перенести».

– Господи, давайте я сам донесу ее, – взмолился Двадцать Третий, и я увидел, как из его золотых глаз текут слезы. Но слезы эти были, как густая кровь черного цвета.

Демон с трудом встал и совершил рывок в сторону набережной. Я чувствовал, как сила, мешающая мне дышать, ослабевает, и наконец перед нами появился Двадцать Третий, держащий на руках нашу потеряшку. Он опустил ее перед девочкой, и не успела та сказать хоть что-то, время вновь пошло.

– Мама! – Девочка кинулась к женщине и расплакалась. Женщина выглядела потерянно.

– Мадам, ваша дочь чуть не потерялась, – учтиво сказал Двадцать Третий, но женщина лишь посмотрела на него пустыми глазами.

– Мама, мама, я тебя потеряла, а дядя котик и вот этот дядя с рогами помогли найти тебя. Дяди коты взлетели и такие – ррраз! – и быстро так нашли тебя, а я искала, и долго было! А потом вспомнила, ты мне говорила…

– Шад, не нужно ничего выдумывать. Я просто отошла ненадолго… – так же заторможенно ответила женщина и, взяв дочь за руку, постаралась как можно быстрее уйти.

Мы с Двадцать Третьим переглянулись. От этой женщины просто несло банальностью. Она никак не могла быть хумайей.

– Все из-за того дяди! Из-за дяди ты больше не разговариваешь с дядями котами! – крикнула Шад, пытаясь вырвать руку из материнской ладони. Но женщина насильно пыталась утащить девочку.

– Остановите время, раз это в ваших силах! Остановите время еще раз! – крикнул я грифонам.

– Николас, не надо! – взревел Двадцать Третий, но, видимо, мы с грифонами думали об одном и том же. И вновь ударил колокол, и я почувствовал, как из ушей течет кровь, словно мне повредило барабанные перепонки. Вторая остановка времени давалась еще тяжелее.

– Память! Считай память матери! – крикнул я демону, и Двадцать Третий, преодолевая заклинание, коснулся головы женщины. У него была всего минута, но он увидел, как эта женщина плакала и страдала. Вместе с мужем-хумайем они занимались благотворительностью: Азир помогал обычным людям, он исполнил столько их желаний, что истощил свою жизнь и стал все чаще болеть. Хотя существа редко болеют, бедолага схватил человеческий вирус и в считанные дни зачах. Мехри так испугалась, что эта судьба постигнет ее и Шад, что долго проклинала свою суть. А затем к ней обратился какой-то человек. Он протянул ей карту Таро, на которой была изображена женщина с весами, а затем… Двадцать Третий вскрикнул, его обдало странной и жуткой силой, которая закрывала воспоминания Мехри и подменяла их. Перед глазами промчалось, что Азир избивал ее и Шад, нещадно пил, Мехри всегда была послушной женой, скучной и серой, скрывающей свое лицо под черной паранджой-буркой…

Время вновь сдвинулось.

– Прекратите преследовать нас! Если вы не уйдете, я позову полицию, – сказала женщина, обращаясь только ко мне, и Двадцать Третий так и остался стоять как вкопанный. Судя по всему, у нее была вторая степень банальности. Все волшебное раздражало ее. Она отрицала инаковое и просто не видела изменившего форму Двадцать Третьего.

– Котик, найди меня. Помоги маме, – пискнула девочка на прощание и поплелась за женщиной.

Я провожал Мехри и Шад глазами, и на сердце у меня было неспокойно.

Затем я присел у фонтана, и демон быстро пересказал все, что увидел.

– Я слышал от чаек, что недавно женщина, которая была влюблена в одного из горгулий Нотр-Дама, перестала к нему приходить. Господин горгулья принял форму духа и отправился на ее поиски, но, когда нашел, она не обратила на него никакого внимания, словно была не ведьмой, а обычным человеком, – раздался в наших головах голос одного из братьев-грифонов.

– Дай угадаю: и там была карта Таро, – предположил я.

– Да, падре. И это не первый раз, когда замешана карта. Мы видели еще одну девушку…

– Это фейри, про которую вас просил вспомнить мой рогатый коллега в его прошлый визит?

– Золотистые глаза, волосы покрашены в фиолетовый цвет. Лицо бледное, как у мертвецов. Точно фейри. Большой городской рюкзак. Она встречалась здесь с каким-то мужчиной, они повздорили, девушка швырнула ему в лицо деньги и карты. И среди них была одна карта Таро, но фейри была раздражена и побежала к метро.

– И что случилось с картами? – встрепенулся я.

– Их очень быстро разметал ветер. Мужчина не стал их собирать.

– Как давно это было? – спросил Двадцать Третий.

– Месяц назад, – ответили грифоны.

Мы опять были в тупике.

– А мы можем откатить время назад и посмотреть, что здесь произошло? – спросил я у грифонов, но меня резко оборвал Двадцать Третий.

– Господа грифоны, вы останавливаете время. Я вынужден спросить, как именно вы это делаете? Даже мне это не под силу. Там, откуда я родом, есть только один способ это сделать, но этот способ не должен работать на земле.

– Памятники верят, что существует Дух Часовых Башен, который останавливает время, а камень и металлы в этот момент оживают. Мы иногда называем его Часовщиком. Дух этот блуждает между всеми часовыми башнями в мире, и вот уже два года он находится в Париже. Как только он покинет город, остановить время здесь будет невозможно. Сейчас нам просто повезло.

– Тогда давайте еще раз отмотаем время назад и посмотрим, куда двигалась наша потерянная фейри, – не унимался я, и тут почувствовал укол в спину, а затем услышал мягкий мужской голос:

– Если вы еще раз попробуете поиграть со временем, то, согласно Парижской магической конвенции от тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, я имею полное право объявить вас персоной нон грата, подать прошение в Ватиканский отдел по контролю за магическими существами, получить лицензию и избавить город от вас. Ваши действия подвергли угрозе более двухсот тысяч магических существ одновременно. Вы дважды воспользовались временной аномалией, которой пользоваться запрещено. Если ты, Николас, думаешь, что раз ты умер и воскрес, тебе теперь можно все, то уверяю тебя, не один ты воскрес из мертвых, и не на таких управу находили. К тебе, Двадцать Третий, претензий не имею, потому что ты вряд ли бы в это встрял без помощи нашего напарника.

Позади меня стоял Рене Паци – художник, хранитель Монмартра, трехсотлетний вампир и мой очень хороший друг. Молодой человек на вид лет тридцати, с темными волосами, убранными в хвост, в синих круглых солнцезащитных очках, которые закрывали его синие глаза от солнечного света. Он явно только что вышел из какого-то модного барбершопа, где ему за бешеные деньги подстригли бороду так, чтобы она выглядела естественно и небрежно. Он был выше среднего роста, спортивного телосложения, одевался в готическом стиле и красил ногти черным лаком, словно рок-звезда. А еще всегда носил зонт-трость – на случай солнца и на случай дождя.

– Предлагаю обмен. Вы не разрушаете мой город, а я вам расскажу что-то интересное про таинственную колоду Таро, откуда мне досталась вот эта карта, – улыбнулся художник и протянул мне помятую карту с изображением мужчины с посохом и в капюшоне – «Отшельника».