И, окончив все искушения, диавол отошел от Него до времени

Весь январь я пробыл под Холмом в Бретони, восстанавливая здоровье. Двадцать Третий предпочел на это время депортироваться на поверхность и изучать тонкости французской кухни. Мало того, что он сам принялся морально разлагаться, так еще и Альберона втянул в свои бесконечные походы по кабакам и сыроварням. Сначала я хотел возмутиться, откуда у рогатого паскуды столько денег, а потом я стал свидетелем очередной истерики Тании: моя фейская госпожа не смогла найти свой сапфировый кулон. А на аукционе в Париже среди лотов как раз появился чудесным образом найденный сапфировый кулон Марии Антуанетты.

«Если проклятый Двадцать Третий ни копейки не отдал на благотворительность, я его убью», – только и подумал я, узнав об этом.

Мы с демоном договорились встретиться в Париже примерно в десятых числах февраля и оттуда начать поиски Безымянки, так как ее след терялся именно в этом городе.

Февраль выдался дождливым. В такую погоду впору сидеть дома, пить грог и кутаться в уютный плед, а не играть в детективов, но время поджимало.

Итак, мне было необходимо добраться из Ренна в Париж, однако я в очередной раз, вместо того чтобы успеть на вокзал, зашел в небольшой ресторан поесть чудесных устриц и просидел там до упора. Точнее, пока до отправления моего поезда не осталось две минуты. Я, естественно, опоздал. Поэтому единственным вариантом было добираться на перекладных.

Я стоял на совершенно пустой платформе вокзала в Ренне и смотрел на часы, которые пробили половину двенадцатого. Что мне всегда нравилось в европейских городах, так это абсолютная пустота, наступающая на улицах после девяти вечера. Словно все люди там – послушные дети, которые ложатся спать вовремя.

Дождь барабанил по рельсам и крыше станции, холодало. Я проверил билет. Вторая платформа. ППроверил – я стоял на третьей. Я быстро ретировался в переход в поисках платформы номер два, однако нашел первую, третью, четвертую, пятую, шестую, а второй не нашел. Оставалось немного времени до приезда моего поезда, и я кинулся искать нужную платформу. Пока бегал, не встретил ни единой живой души. Неживой души тоже, как назло, не встретил, но хотя бы согрелся. Перспектива остаться ночевать прямо на станции меня мало привлекала, а следующий поезд должен был поехать только в шесть утра.

Сделав еще один круг, я наконец-то наткнулся на какого-то парнишку, но тот сам был не местный и тоже искал вторую платформу.

На часах высветилось десять минут первого. Поезд должен был прийти в полночь, но задерживался. В двадцать минут первого я еще надеялся уехать. В половину первого парень быстро собрал свои вещи и ринулся прочь со станции.

– Вы бы тоже уходили. Тут до часу ночи нельзя сидеть.

– А почему? – не понял я.

– Просто уходите. Снимите отельчик. Тут плохой район. Мне друзья говорили.

Паренек скрылся в переходе, а я стал гуглить ближайшие отели, работающие после полуночи. Но, как назло, мой телефон решил разрядиться. Прекрасно. Просто прекрасно.

Весь вокзал располагался практически под открытым небом. Я посмотрел в расписание и понял, что вообще никаких поездов этой ночью нет. Тоже мне туристический город!

Я подумал, что, наверное, произошла авария на путях, дерево упало или что-то еще. Так можно было и до утра ни до чего не досидеть, и я решил направиться в город, как вдруг увидел приближающийся к платформе тусклый свет. Затем цифра «три» на обозначении стала стекать, словно ее смыло дождем, а под ней проступила черная ржавая табличка с надписью «Платформа 2».

К платформе приближался пассажирский поезд, какой-то совершенно ретро, кажется, сейчас такие и не выпускают. Он подошел к станции и остановился. Двери вагонов открылись, однако проводник, одетый по моде начала двадцатого века, вышел только из первого.

– Вы едете? – только и спросил он, заметив, что я мешкаюсь.

Я не стал спрашивать куда, не стал спрашивать цену, я просто вскочил с лавочки, подхватил рюкзак и запрыгнул в поезд.

Миновав тамбур, я очутился в совершенно пустом вагоне-ресторане. Внутри поезд оказался еще более «ретро», чем снаружи: газовые светильники, маленькие круглые столики под белоснежными скатертями, кресла, обитые изумрудным бархатом, алые шторы с золотыми кистями и в тон им ковровая дорожка до самой барной стойки, за которой, впрочем, тоже никого не было.

Пока я в изумлении озирался по сторонам, проводник принес мне плед и чашку кофе.

– Сколько я должен?

– Нисколько. Вы уже ничего не должны.

Он поклонился и вышел. Я остался совершенно один.

За окном лил дождь. Из-за дождя и скорости возникал странный эффект, словно картинка за окном мигала, как плохое изображение в телевизоре. А еще напрягала пустота. Я стал оглядываться в поисках USB-разъема, чтобы зарядить телефон, однако ничего подобного не обнаружил.

Я выпил кофе и совершенно не почувствовал его вкуса, словно бы вместо кофе я пил обычную воду. Я повернулся к окну, надеясь хоть как-то скоротать время, пока не вернется проводник и я не расспрошу его про остановку в Париже, но за окном было сложно что-либо разглядеть.

В тепле мне стало хорошо, глаза начали слипаться. Я открыл их вновь, услышав скрип. Посмотрел за окно и не поверил своим глазам: поезд мчался по пустыне! Лишь изредка мелькали разрушенные здания и обломки техники.

Я вскочил и побежал к купе проводника, начал ломиться в дверь. Какой-то хреновый был кофе!

Проводник вышел с невозмутимым видом.

– Где мы?! – паникуя, воскликнул я.

– Успокойтесь, вам уже не о чем волноваться, скоро приедем, и вы все поймете.

Я снова кинулся к окну, понимая, что эта пустыня находится точно не во Франции. И скорее всего, вообще не в человеческом мире. Я открыл окно, и чудовищный жар обдал меня. Я посмотрел на небо: голубое, как в ясный день. И на небе не было солнца.

Существует легенда, что, прежде чем попасть по распределению, человек очень долго едет по пустынным городам, напоминающим декорации к фильмам про апокалипсис, а одной из последних частей поездки является пустыня. Это место, находящееся за Гранью. Живым туда хода нет. А выхода оттуда – так тем более.

Я попал в призрачный поезд, который подбирает в мире живых неупокоенные и заблудшие души и отвозит к месту последнего пристанища. А я, очевидно, попал туда, поскольку еще совсем недавно числился мертвым. Сомневаюсь, что Иисус после своего воскрешения катался на этой развалюхе, впрочем, его воскрешали не фейри, а влиятельный батя…

Мой ошалевший вид заметил проводник.

– Молодой человек, успокойтесь. Это со всеми случается. Скоро все закончится.

– Идиот! Передай своему водиле, что я еще живой! Присмотрись, дед!

Проводник поправил монокль и скорчил недовольное лицо. Он обошел меня со всех сторон, потрогал, понюхал, затем вновь поправил монокль и с сомнением поинтересовался:

– Может, подумаете? Мне кажется, вы хотите добраться до места назначения.

– Нет! Я хочу добраться в Париж.

– Сожалеем, но вам придется подождать. Мы должны отметиться на станции, что сегодняшний рейд выполнен.

– И сколько это займет по человеческим меркам?

– Пару вечностей.

Я помрачнел. Время здесь и на земле тянулось по-разному. Проводник, вероятно, заметил мое отчаяние.

– Выпейте пока кофе, а мы вас выбросим где-нибудь в вашем времени. А эти вечности вы проспите. Вернемся мы примерно туда же, откуда уехали. Возможно, мы и правда допустили ошибку, приняв вас за мертвеца. В качестве извинений можем предоставить вам право на бесплатный завтрак в вашу следующую смерть.

– Спасибо, я, пожалуй, откажусь от такого сервиса, – сказал я. У меня мурашки бегали по всему телу от этого проводника.

Делать было нечего: я вернулся в кресло, попробовал поспать, ничего не получилось, и тогда я пошел бродить по другим вагонам. Соседний вагон показался мне пустым, однако, присмотревшись, в самом дальнем углу я увидел женщину, одетую во все черное и с черной вуалью на лице. Прямо перед ней на столе стоял огромный хрустальный шар. А под шаром была небольшая тряпичная салфетка, которая переливалась черными и серебряными нитями, и казалось, узор состоял из тысяч открывающихся и закрывающихся глаз.

– Мадам, могу ли я насладиться вашим обществом? – спросил я и опасливо покосился на салфетку.

Женщина молча кивнула. Я присел напротив нее и теперь мог лучше разглядеть бархатное платье, расшитое фиолетовыми и зелеными камнями, черные перчатки и множество перстней, из которых я запомнил два: на одном было изображение чертополоха, а на другом – чаши. Незнакомка не была похожа на какое-то существо, но и человеческого я в ней не чувствовал.

– Хотите предсказание? – Она подняла на меня бездонные черные глаза.

– Нет, – покачал головой я.

– Почему же? – тихо спросила незнакомка.

– Я священник. Предсказания меня не интересуют.

– Вы лжец, Николас. – Глаза незнакомки сверкнули и изменили цвет на желтый и фиолетовый. Интонация ее резко изменилась. – Даже у вашего друга Сайласа веры больше, чем у вас.

Я не понимал, о чем она, но меня определенно бесил ее тон.

– Вы пытаетесь скрыться в церкви, пытаетесь найти там понимание, пытаетесь бороться с вашей натурой, но с каждым годом все больше увязаете в грехе. Вы ведь даже не пытаетесь поступать правильно. Вы, как священник, должны помогать людям. А вы кому помогаете?

– А это не ваше дело, – резко ответил я. Незнакомка словно вытаскивала из меня всю дрянь, которая терзала меня годами и о которой я старался не думать. – Всем нужна помощь, вне зависимости от вероисповедания или того, к какому виду каждый из них принадлежит. Это суть христианства.

– Вы помогаете тварям, потому что не желаете помогать людям. Вы ненавидите людей, Николас, за все, что люди причинили вам. А вот твари вас не обижали. Дружите вы с тварями, отношения у вас были с тварями. Даже ваша мать – тоже одна из тварей.

Словно в такт моему гневу, салфетка с глазами сверкнула. А незнакомка продолжила.

– Ваша мать – интересная особа. Много лет бегала за юношей, не получала взаимности, наконец, приворожила его. Будущего священника, хочу заметить. Бедолага повелся, отказался от призвания в пользу любви к женщине. Потом выяснилось, что эта женщина ведьма. Более того, которая уже не любила его, а приворожила назло. Чтобы он на собственной шкуре испытал все прелести безответных чувств. Он какое-то время мирился с этим, может, из-за силы приворота, а может, из-за ребенка… А потом его замучила тоска по несбывшемуся, каждый его день превращался в тихую ненависть к ней, к себе, к ребенку. Ненависть совершенно не вязалась с идеями христианства. И осознав, каким чудовищем он стал, неудавшийся священник… повесился. Конечно, он не говорил ни сыну, ни жене о том, что чувствовал глубоко внутри, но факт остается фактом. Какой скандал! Ужасно… Что же вам снится, Николас? Ножки от валяющейся табуретки в дверном проеме? Или дети, которые бегут за вами и дразнят вас сыном висельника? Ммм, восхитительно…

Незнакомка мечтательно улыбнулась. Я сдерживался до последнего, чтобы не сорваться. Эта женщина будила во мне самые темные мысли, которые не посещали меня уже очень давно. Я хотел заставить ее мучиться. Хотел сделать ей больно. Хотел наслаждаться ее страданиями – физическими и моральными. Хотел унизить ее. Хотел повторить это много раз, а затем превратить ее в ничто. Просто чтобы она немедленно заткнулась. Но я сдерживался. Вместо этого я молча встал и повернулся к выходу.

– Вы так ненавидите меня, потому что ненавидите себя! Вы безумно хотите жить среди обычных людей как обычный человек. С самого детства быть обычным. И при этом вы презираете обычных людей. Парадокс.

– Что вам нужно от меня?! – Я был в бешенстве. – Откуда вы все это знаете?!

– Я знаю о вас куда больше, чем вы можете себе представить. Но вы сами ко мне подсели, Николас. Вы не задумывались, за что вас убил Витольд? Вашу работу выполнял его друг. Но не вы. Вы не спасли ни одного человека. Вы игнорируете их на исповеди, отвечая формальными фразами и цитатами из катехизиса. Все из-за вашей ненависти. К тому, что вы не можете быть… обычным. Но… Вам дали второй шанс. Для вас еще не все потеряно: вы еще можете начать жить как нормальный человек.

– Я уж как-нибудь сам решу, как мне жить, – сквозь зубы процедил я.

– Ваше право. – Незнакомка погладила салфетку под хрустальным шаром. – Но представьте жизнь без всех тех тягот и метаний, которые у вас были. Только представьте себе жизнь, если бы вы не знали ничего про тварей…

Эта фраза кольнула меня в самое сердце. Или в то, что от него осталось. Я много думал о том, как сложилась бы моя жизнь, если бы не вся эта волшебная шелуха и чертовщина, что окружали меня с детства. Если бы моя мать была нормальной, если бы я не видел на улице людей с рогами, людей с хвостами, людей с крыльями. Дружил бы с нормальными детьми, влюблялся бы в нормальных девушек. Я думал, что если стану священником, то смогу оградить себя от того, что считал греховным, неправильным, а в итоге… в итоге я не просто не борюсь, но и потакаю этому греху. Я правда полюбил тварей больше, чем людей. А должен был любить всех.

Незнакомка словно прочитала эти мысли.

– Вы ненавидите своего отца-человека за то, что он своим поступком сломал вам детство. Ненавидите детей, которые вас обижали. Ненавидите людей в целом. Вы упиваетесь своей сущностью. Считаете себя лучше нормальных людей. Это как-то помогает примириться с реальностью. Но, когда вы начинаете думать как правильный христианин, ваши изъяны ломают вас.

– Я не ненавижу отца, – выдавил я из себя, уверяя в этом то ли себя, то ли незнакомку. – Я стал священником, чтобы завершить то, что начал отец.

– То есть, вы живете даже не свою жизнь. Хоть в этом вы ведете себя как типичный нормальный человек.

– Да, а кто вы, собственно, такая? – спохватился я.

– Друг, – вызывающе ответила она. – Друг, который может помочь вам стать полноценно нормальным.

– И как же вы планируете сделать так, чтобы я стал обычным человеком, друг? – Сарказм и яд так и сквозили в каждом моем слове.

– Я планирую рассказать вам, что в мире живых есть те, кто научился избавлять тварей от их дара и даровать всем волшебным и сказочным существам банальность.

Поезд качнуло, и я почувствовал, что он начал тормозить.

– Что вы сказали? – переспросил я у незнакомки.

– Что это тот шанс, о котором вы мечтали, Николас.

Позади меня появился проводник, возник практически из ниоткуда. Он положил свою огромную руку мне на плечо.

– Николас Айндзам, вам пора. Стоянка поезда две минуты.

– Подождите… – Я понимал, что мне нужно остаться здесь, допросить незнакомку, но проводник всем видом показывал, что другой остановки для меня может и не быть. Он начал вежливо выпроваживать меня.

– Кто вы? – через плечо кричал я незнакомке. – Как мне вас найти?

На долю секунды мне показалось, что женщина в черном платье пропала, а на ее месте оказался мужчина в белом костюме и фиолетовом шарфе, держащий в руке карманные часы так, чтобы именно они привлекли мое внимание. А затем я провалился в сон.

…Я лежал на лавочке в небольшом, совершенно пустом зале ожидания. Зеленые фонари светили мне из окна. Было совсем тихо и безлюдно. Я встал с лавочки и обнаружил, что не понимаю, где нахожусь. Электронные часы, висящие над дверью, показали, что сейчас 3:20. Год и день тот же. А судя по виду из окна, я находился в Париже. Скорее всего, на Лионском вокзале. Пока мой телефон заряжался, я понял, что нахожусь в служебном помещении вокзала – в башне с часами. Какое милое совпадение… Но я решил подумать обо всем, что произошло в поезде, уже гуляя по набережной Сены и встречая рассвет.