Да омрачит его тьма и тень смертная, да обложит его туча, да страшатся его, как палящего зноя!

Ночь та, – да обладает ею мрак, да не сочтется она в днях года, да не войдет в число месяцев!

Мастерская Рене уже более ста шестидесяти лет располагалась на Руж-авеню, неподалеку от Монмартра. Она находилась под самой крышей: просторная, заваленная мольбертами, красками, кисточками, растворителями… Среди всего этого можно было обнаружить также электроплитку, чайник, микроволновку, маленький холодильник и винный бар. На полу, среди красок, – бесконечное количество банок из-под энергетиков и пустые коробки от китайской лапши. Вопреки стереотипам о том, что вампиры не едят обычную еду, большинство из них очень даже не прочь полакомиться чем-то поинтереснее человеческой крови. Да, они вынуждены пить ее каждый раз, как просыпаются, чтобы их тело начало функционировать, однако когда «движок» запущен, они чувствуют голод и жажду, как обычные люди.

В глубине мастерской расположилось вампирское гнездовье, а именно огромная кровать с кучей подушек и пледов, завешенная балдахином, со множеством уютных лампочек. А еще среди этого бардака бросались в глаза живые цветы, которые Рене выращивал на балконе. А затем дарил своим моделям.

Рене Паци – харизматичный, саркастичный, с отличным чувством юмора – чудо, а не мужчина, даже по меркам привередливых француженок. Из виду упускалось лишь то, что Рене – вампир. В жизни его было все: выставки, головокружительный успех, слава, деньги и абсолютное, чудовищное одиночество. Он боялся заводить отношения, потому что похоронил уже достаточно своих возлюбленных и ни одной так и не дал вампирское становление.

Обычно Рене писал по паре картин в неделю, чем зарабатывал себе на жизнь, а вечерами помогал поддерживать порядок в неспокойной части города. Знаете, все эти перестрелки в ниггерских кварталах, которых здесь полно, очень утомляют. Пришлось как-то разбираться. Не подумайте, что он или я расист, просто нельзя писать картины, когда люди вокруг ругаются и стреляют.

Едва войдя в вампирское убежище, мы тут же осознали масштаб творческого беспорядка, но кое-как разгребли мусор по углам и устроились на полу мастерской. Точнее, мы-то с Рене сели, а Двадцать Третий начал прибираться, оттирать поверхности от грязи, сортировать мусор, в общем, превратился в «жену на час», потому что просто брезговал садиться на пол в таком бардаке.

– К делу, господа, не обращайте на меня внимания, – сказал Двадцать Третий и положил на столик перед нами карты Таро, которые нам удалось раздобыть. Рене приложил к ним ту, что держал у себя, а затем начал тщательно перемешивать и вытаскивать карты. – Что ты узнал, Рене?

– Эта колода сделана на заказ у одного местного художника. Стиль его, точно вам говорю. Раду Бартош. Вампир, как и я. Он покончил с собой почти год назад. Это была странная смерть, и умер он как человек. Как вы понимаете, гравитация не может убить вампира. Бартош – артефактер, он изготавливал магические предметы. Колода тоже должна была быть магической. И, скорее всего, существует две колоды: светлая и темная. Видите, одна из них выполнена в сине-белых тонах, а другая – в бело-синих. Итого сто пятьдесят шесть карт.

– Это что-то на покемонском, – неожиданно выдал Двадцать Третий. – Нам надо найти все эти карты?

– Ты-то откуда про покемонов знаешь? – удивился я.

– А википедия на что? – фыркнул демон. – Я наверстываю пробелы в массовой культуре. Покемонов, если что, запомнить проще, чем всех апостолов от семидесяти!

– Богохульник, – проворчал я. – Рене, как по-твоему, для чего могут быть такие карты?

– Они абсолютно пусты, а если я захочу сейчас вытащить из них свою карту, они ошибутся.

– Что это значит? – заинтересовался демон.

– У каждого существа или человека есть свой старший аркан, который его идеально описывает. Мой аркан как творца – «Маг». Но сколько бы я ни тянул карты – он не выпадает мне. – Рене достал из шкафчика потертую колоду Таро, перемешал ее и вытащил первую карту на стол. И это был «Маг». – А здесь нет. Эти карты не в состоянии прорицать. Значит, они для чего-то еще.

– Карты мы находили исключительно у людей. Люди не могут пользоваться артефактами, – сказал я. – Это бессмыслица.

– Упырье, а для чего еще могут использоваться эти карты? – спросил демон, и на такое прозвище Рене оскалился. Вероятно, это было не в первый раз.

– Ритуалистика. Но карта без колоды вряд ли будет полезна, копыта, – парировал художник.

– Заберу эти карты себе, – я отложил колоду. – Двадцать Третий говорил тебе про историю с архивом?

– Говорил. Тут никаких зацепок нет, все наши знать не знают, кому он мог понадобиться.

Вампиры – это те ребята, к которым в волшебном мире можно обратиться, и они найдут вам любую информацию лучше, чем Гугл и другие поисковики. На службе у этих ребят – мыши, пауки, тараканы, голуби – все, кто может подсмотреть или подслушать. Все, с чего можно считать память. Вампиры следят не только за существами, но и за людьми. Информация – это то, что помогает вампирам выживать в этом мире. Они продают ее бизнесменам, политикам, журналистам – и богатеют еще сильнее. Рене – скорее исключение, он перестал торговать информацией и для развлечения пытается зарабатывать на жизнь как обычный человек. Он ничего не теряет в этом своем стремлении. Удобно жить, когда у тебя есть счет в швейцарском банке. Но если мой кровососущий друг и его товарищи не нашли ничего про разворованные архивы и таинственную колоду, дело дрянь.

Вдруг раздался звонок в дверь.

– Мы кого-то ждем? – спросил Двадцать Третий и не то принюхался, не то прислушался.

– Я совсем забыл! – стукнул себя по лбу Рене. – У меня сейчас урок. Вы можете меня подождать, пока я закончу?

– Не вопрос, – пожал плечами Двадцать Третий и плюхнулся на кровать. – Я с ног валюсь, посплю пока.

Я страдальчески посмотрел на демона, потому что тоже хотел спать, но больше, чем спать, я хотел есть.

– Что ты так смотришь, Николас? Да, я буду спать здесь. И буду храпеть, потому что я замерзаю в этом городе и чувствую, как у меня закладывает нос. Кровать я тебе не уступлю, но могу подвинуться. Предупреждаю сразу: ты не в моем вкусе. Надеюсь, что я не похож на красноволосую истеричку, чтобы ты во сне воспылал ко мне дикой любовью и полез обниматься. А лучше я положу между нами стену подушек, так я точно буду в безопасности. – Двадцать Третий демонстративно поделил кровать на две части подушками и завернулся в плед.

– Ты закончил манифестацию? Я хочу поспать, потом поесть.

– Хочешь есть – ложись спать, – сказал демон.

Но пререкания мы не успели закончить: Рене впустил в студию нового гостя.

– Знакомьтесь, это мой ученик – Макс, – представил Рене.

На пороге снимал ботинки молодой человек на вид лет двадцати пяти – тридцати. С русыми вьющимися волосами, карими глазами и в абсолютно ужасных роговых очках, которые делали из него постаревшего мальчика-ботаника. Он был одет в худи кислотной расцветки, потертые джинсы и классический плащ, совершенно не подходивший к этому образу.

– З-здравствуйте! – он добродушно улыбнулся. – Рене не говорил, что сегодня к нему должны приехать гости. Вы не будете против, если я порисую?

Мы с Двадцать Третьим пожали плечами.

– Вы художник? – спросил я.

– Нет, что вы. Беру у Рене частные уроки, для души, так сказать. Я психотерапевт. – Макс посмотрел на меня и на Двадцать Третьего, который вытащил из рубашки колоратку и теперь бережно складывал сутану, готовясь ко сну. – О, так мы занимаемся с вами примерно одним и тем же, отцы. Только исповедь – это всегда бесплатно.

Двадцать Третий заржал, а потом сделал серьезное лицо.

– Ну что вы, на исповеди человек отвечает за свои поступки, а на терапии учится понимать причину того, почему он так поступил.

Демон подошел и пожал незнакомцу руку, я последовал его примеру.

– Отец Николас и отец Карл, мои хорошие друзья, – отрекомендовал нас вампир. – Большую часть времени они проводят в Ватикане, но вот сейчас приехали в Париж по делам, ну и мы решили, что вечерком обязательно пропустим по стаканчику.

– Причаститесь, так сказать? – улыбнулся Макс.

– Конечно, – кивнул я. – «Сия чаша есть новый завет в Моей Крови».

– Вы классные. У меня на родине мало католиков.

– Я заметил ваш акцент, откуда вы? – спросил я.

– Водка, матрешка, балалайка, – с наигранным русским акцентом произнес Макс.

– Медведя забыли, – ответил я ему по-русски. Не могу сказать, что за те десять лет, которые я практически неотлучно жил в Германии, я растерял знания русского. В Баварии не проходит и дня, чтобы вы не услышали на улице или в магазине что-нибудь на русском. А в туристическое время и подавно. Однако я увидел замешательство Макса: – Удивлены?

– Нет, просто здорово, что и вы, и Рене знаете мой родной язык.

– Славянские языки не очень сложные, – влез Двадцать Третий, и тут уже удивился я. Хотя после того, как он на шумерском приказывал пикси, свободно говорил на французском и немецком, следовало догадаться, что он может знать и другие языки.

– Еще один полиглот, – обратился Макс к Двадцать Третьему. – А вот вы говорите на русском с акцентом. Отец Карл, вы, наверное, тоже наш, славянский, дайте угадаю: вы чех?

– Не угадаете, – самодовольно сказал демон.

– Вы гордитесь своей особенностью, что принадлежите к какому-то очень малочисленному народу, отец Карл, но ведь гордыня – это смертный грех, – парировал Макс. – Впрочем, не буду вас задерживать и приступлю, наверное, к занятиям.

Двадцать Третий присвистнул. Я прямо по его взгляду понял, что наш новый знакомый его заинтриговал. Хотя Двадцать Третий и здесь считал себя умнее всех.

Мы не стали мешать урокам и завалились спать.

Когда я открыл глаза, на улице было уже темно. Рене лежал в гамаке и играл в какую-то игру на телефоне, а Макс наносил на пейзаж еле видимые штрихи, которые имитировали дуновение ветра и динамику, с которой качаются из стороны в сторону цветы подсолнухов. Мой живот забурлил, нарушая тишину, за что Двадцать Третий немедленно кинул в меня подушкой.

– Рене, а у тебя есть что поесть? Или нужно спуститься в магазин? – жалобно спросил я.

Вампир кивнул на холодильник. Я воображал, что увижу там кровь в банках, но, вопреки ожиданиям, там было пусто настолько, что могла повеситься мышь.

Я проверил морозилку. Нашел замороженные овощи и несколько больших пакетов с креветками.

– Ох, а у тебя есть что-нибудь более съедобное, чем эти тараканы? – спросил я.

– Это что, например? – недовольно спросил Рене.

– Макдональдс… – взмолился я. – А то креветки эти…

В этот момент ко мне подошел Двадцать Третий и отобрал пакеты с креветками и овощи. Затем порылся в шкафах в поисках специй и начал мыть руки.

– Максим, присоединитесь к нашей алкояме, за здоровье? – спросил демон.

– Если никто не против, – кивнул наш новый знакомый.

Жаль, конечно, что он был человеком, а не существом, но о делах мы могли поговорить и позднее.

Двадцать Третий принялся за готовку. Размораживал овощи для какого-то диковинного салата, сервировал стол и возился с креветками. Из трав, смеси перцев, куркумы он сделал панировку, которой плотно посыпал креветки, пока те жарились на сковородке. Запах был такой, что слюнями можно было затопить весь дом.

– А вообще зря вы пытаетесь следовать стереотипу, отец Карл, – сказал Макс, – в России никто не пьет за здоровье. Тосты – это одна из двух вещей, которым просят научить иностранцы.

– А вторая? – спросил я.

– Мат, конечно. – Максим налил вина, которое активно вытаскивал из закромов Рене. – У меня был восхитительный случай. Приехал я в Швецию на конференцию, посвященную ПТСР. Ну и после конференции набились именитые психотерапевты в паб. Стали общаться. Я с поляками разговариваю, у них много интересных работ в этой области, но не суть. И тут подходит к нам один сильно подвыпивший доктор-норвежец, и такой: славяне, научите меня русскому мату. Поляки давай объяснять «за бобр-курву» – норвежец не унимается. И тут говорит мне: «Максим, а какое самое страшное ругательство матерное у русских?» А я возьми сделай серьезное лицо и говорю: «Запоминай. Самое страшное, прям самое обидное. Хочешь кого-то оскорбить – говори: плюшевый мишка». Поляки сначала не поняли, а потом как поняли. И давай кивать. Мол, да, плюшевый мишка – это ругательство пострашнее курв и прочего. Ну, с десятой попытки норвежец выговорил «плюшевый мишка» и все, дальше всех только так и называл. И ходил такой довольный: «Привет, плюшевый мишка» – и знаки неприличные показывает. Смешной парень.

– Психотерапевты, бессердечные вы люди, – улыбнулся Рене.

– Не нужно плодить зло. Мат – это, безусловно, высшее достижение в области выражения экспрессии, но ничего хорошего в нем нет. – Максим поправил запотевшие очки.

– Плюшевый мишка, – пробурчал под нос Двадцать Третий и задумался.

– У вас тоже есть история про плюшевого медведя? – поинтересовался Максим.

– Я вообще люблю истории, но больше всего люблю рассказывать их еде.

– Это звучит как-то по-каннибальски, – сказал Макс, – но я понимаю: принцип доброго слова еде и не готовить в плохом настроении. Бабушка так всегда делала. Рассказывайте историю.

И Двадцать Третий, не отрываясь от приготовления креветок, начал свой рассказ.

Интерлюдия Посохов. Сказки Двадцать Третьего

Тот, кто отчаянно верит

В тот день я гулял по центру Парижа, который был перекрыт из-за некой похоронной процессии. Она заняла практически все прилегающие к Гранд Опера улочки: похороны знаменитой балерины проходили с размахом. Нескончаемые овации и цветы от родных, друзей, учеников и поклонников ее таланта.

Я не придал этому значения, но на следующий день мне пришло сообщение от владельца одной антикварной лавки, имя которого я называть не стану: «Друг. Он должен быть на Пер-Лашез. Могила госпожи М. Ему тоже пора вернуться».

Задание не из легких, я мало понимал, кто именно должен быть на могиле, но точно знал, что это связано с той балериной.

Через несколько минут от моего знакомого пришло фото, на котором маленькая девочка танцевала перед плюшевым медведем. И при взгляде на этот снимок их воспоминания возникли в моей голове.

Очевидно, что это была волшебная игрушка. И явно непростая девочка.

Сама госпожа М., конечно же, не всегда была столь знаменитой балериной. Когда ее семья бежала в Париж от ужасов революции, в кармане у бывших представителей российского дворянства ничего и не было. Родители с трудом устроились работать гувернерами, а девочка большую часть времени была предоставлена сама себе. Маленький ребенок не понимал, почему они не могут вернуться домой, куда делись пышные балы и почему, когда они ехали сюда, она не смогла взять свои пуанты? Девочка уже в четыре года мечтала стать балериной. Танцевать на сценах самых известных театров.

Сначала она еще танцевала для своих родителей, но после переезда не могла не заметить, как мама и папа вечерами говорили, что посмотрят представление в другой раз, что сейчас не время для танцев, а время зарабатывать, а однажды заплаканная мать просто махнула на девочку рукой и попросила танцевать «где-нибудь в другом месте».

Юная госпожа М. вышла танцевать во двор, где ее попытки «игры в балерину» и были высмеяны соседскими мальчишками. Тогда девочка решила, что ее танцы никому не нужны, мечта глупая, верить в нее еще глупее, и прекратила танцевать.

И вот здесь появляется один известный Мастер игрушек. Жил он прямо напротив того дома, где ютилась семья госпожи М. Он видел, как девочка выходила танцевать во двор, как танцевала дома и как перестала выходить.

А еще он видел, с каким интересом за ребенком наблюдали два игрушечных глаза в банке на подоконнике. Мастер подумал, что не дело глазам быть отдельно от тела, и быстро набросал эскиз будущего творения, сказал несколько волшебных слов, и иглы с нитками сами сшили плюшевого медведя.

Как-то днем девочка просто сидела на бордюре у своего дома, бесцельно обрывая лепестки с цветка шиповника, даже не представляя, что из окна соседнего дома за ней внимательно наблюдают.

– Девочка забыла про свою мечту. Девочка больше не волшебная, – сказал медведь Мастеру.

– А ты, стало быть, за то, чтобы дети оставались волшебными? – заинтересовался Мастер.

– Да.

– Но ты же знаешь, что волшебство происходит, только когда в него верят.

– Знаю.

– И когда ты покинешь стены моего дома, ты потеряешь все свое волшебство, если никто не поверит в то, что ты волшебный.

– Я знаю, – ответила игрушка и почесала голову. – Но я все равно попробую.

Мастер игрушек пожал плечами. Ему было плевать на все свои творения, он, по сути, всегда просто работал проводником. Создавал вещь, отправлял ее в мир и, если нужно, забирал обратно, когда приходило время.

Медведь выпал в окно и выкатился прямо на мостовую. В первые свои секунды в мире людей он попал под колеса кареты. Двигаться здесь он, конечно, не мог, но его заметила госпожа М. Девочка выбежала на проезжую часть, подхватила медведя, чуть не попала под лошадь и перепугала нескольких достопочтенных граждан и всадника.

Девочка извинилась перед ними и вернулась домой. А дома стала разглядывать находку. Первое и главное, что тогда бросилось ей в глаза, – это шелковая лента на его шее. Почти такая же, какая бывает у пуантов. Эта деталь породила в девочке странное желание – вновь поиграть в балерину и дать представление, хотя бы для «месье Урса».

Она посадила его на пол и начала танцевать. В конце представления ей показалось, что медведь хлопал ей в ладоши. Госпожа М решила, что медведь волшебный, но не стала никому рассказывать об этом.

На следующий день, когда родители вновь ушли, она взяла медведя и отправилась в соседний двор, где не было назойливых мальчишек, посадила его перед собой и начала танцевать.

Проходящие мимо люди умилялись такому зрелищу и, думая, что перед ними настоящее уличное представление, даже кидали девочке монеты – самые настоящие деньги, которые так нужны были ее родителям.

Закончив танец, юная госпожа М. подошла к своему плюшевому зрителю.

– Ты видел, месье Урс, видел?! Я в себя уже давно не верю, не верю, что буду балериной, а ты и они, кажется, поверили…

И в тот момент она услышала одну-единственную фразу:

– Если ты в себя не веришь, значит, я буду тем единственным, кто верит в тебя.

Больше медведь не произнес ни слова, но девочка посчитала, что это знак, и решила во что бы то ни стало вернуться к танцам.

С тех пор медведь и госпожа М. были неразлучны. Девочка ставила медведя на мостовую и начинала перед ним танцевать. Медведь раскачивался из стороны в сторону, довольный, неуклюже хлопая меховыми лапами в ладоши. Он сидел в сторонке, когда она танцевала на улицах и заработала первые деньги на собственные пуанты, он сидел в сторонке, когда она танцевала для поступления в балетную школу. На первый просмотр у нее с собой были пуанты и этот огромный медведь. Девочки показывали на нее пальцем, смеялись и перешептывались за спиной, но какая разница, если для одного зрителя танцевать было не менее почетно, чем для нескольких десятков.

Она танцевала, а месье Урс верил.

Бывало, подолгу сидела она, горько всхлипывая, отдирая стертую кожу, сломанные ногти, а медведь грустно смотрел на ее измученные ноги и даже пытался подуть, чтобы было не так больно. И девочке в тот момент действительно становилось чуточку легче.

Жизнь медведя превращалась в череду запоминания новых удивительных слов: Relevé, Plié, jeté passé, еchappé, Balancé, Attitude… даже когда месье Урс не видел свою хозяйку, он точно мог представить, как именно она танцует.

Но каким бы талантливым человек ни был, одного таланта порой бывает мало. А человеку нужен кто-то еще, кроме игрушки и родителей, кто отчаянно верил бы в него.

Так и случилось с госпожой М.: ее, как и всех людей, посетил тот час, когда человек навсегда расстается с игрушками и верой в волшебство. Высшим проявлением волшебства становятся новые чувства, и лишь в них человек начинает отчаянно верить.

Арман был из тех учителей танцев, которые пользовались своей красотой и положением, дабы кружить головы юным дарованиям, изматывая их и сводя с выбранного пути. Побывав в сетях Армана, девушки в балет старались не возвращаться, или же сам господин Арман не давал им такой возможности.

Однажды госпожа М. пришла домой и не взяла медведя на вечернюю репетицию. И на следующий вечер все повторилось. Со своим плюшевым другом не делилась она больше секретами, и это был самый мрачный период в их жизни.

Медведь стоял на зеркальном столе и покрывался пылью, как люди покрываются сединой, и чем больше пыли было на его ворсинках, тем больше волшебства он терял.

Когда он почувствовал, что в него больше никто не верит, и рассудок почти оставил его, случилось чудо. Горькое, но а какими чудеса еще бывают?

Госпожа М. вернулась домой, тушь стекала с ее глаз причудливым рисунком. Первым делом она швырнула о стену свои любимые пуанты, и те поглотила пыль подкроватья… Репетиции, обещания Армана о месте примадонны, репетиции, Арман, обещания, мечта, до которой можно было уже достать рукой, и…

Ошибка. Людям так отчаянно хочется найти кого-то среди своих, кто бы в них верил. И именно люди лишены этой безграничной веры, которую ждут от других.

Очевидно, что для Армана девушка была «одной из», а в «одну из» верить, как вы понимаете, сложнее, чем в «единственную». Да и, собственно, зачем?

Плакала госпожа М. несколько недель, иногда под вечер выходила из дома, возвращалась ночью, и месье Урс чувствовал этот жуткий разящий запах уличных виноградных духов, которые подменяли воздух в комнате.

В один из таких дней из самых последних сил он хлопнул в ладоши и упал, обрушивая за собой бусы, пудреницу и какие-то булавки. Госпожа М. вздрогнула. Она встала с кровати, подошла к беглецу и аккуратно взяла в руки, рассматривая, словно в первый раз. Она отряхнула его от пыли. Медведь жалобно охнул.

– Ты тоже в меня не веришь?

Но по глазам Медведя было видно одно: он все еще верил.

Маленькие кусочки прошлого, воспоминания всех парижских улочек и мостовых сплетались между собой, приводя ее к этому самому моменту. Здесь и сейчас был тот, кто всегда в нее верил. Может быть, потому, что это была его судьба, а может быть, потому, что ее отчаянное желание вновь рождало волшебство и оживляло его.

Так или иначе, следующим утром госпожа М. достала из-под кровати свои пуанты, подшила, взяла Медведя и отправилась танцевать на мостовую.

Там ее приметила одна женщина, чьей славе балерины завидовали многие, а ей не было никакого дела до своей славы. Она просто любила балет. Забрав девушку под свою опеку и в ученичество, в самый первый день их занятий она сказала лишь одно:

– Танцуй всегда только для него.

И доброжелательно помахала медведю, выглядывающему из сумки.

Так госпожа М. и делала. Каждый свой танец с того момента она действительно танцевала для игрушки. И с каждым ее танцем медведь будто оживал. То кивал одобрительно. То прикрывал лапами плюшевую голову, когда госпожа М. танцевала из рук вон плохо.

И уже за год девушка начала свое триумфальное восхождение в балете, на радость своей наставнице и на зависть стареющим примам и многим другим.

На генеральной репетиции наставница госпожи М. довольно громко обсуждала ошибки своей ученицы с медведем. Остальные же присутствующие в зале были слишком вежливы и слишком неволшебны, чтобы слышать, что медведь отвечал.

«Лебединое озеро» прогремело на весь Париж, потом на всю Европу, СССР и даже удостоилось приглашения за океан. Госпожа М. стала той, кем мы ее запомнили. Месье Урс был с ней на каждом выступлении. И даже в тот вечер.

Старушка вышла на сцену Гранд Опера. Руки ее подрагивали, но в движениях была удивительная грация. Зал был пуст, только приглушенный свет и местные легенды были свидетелями того вечера. Пока госпожа М. завязывала пуанты, медведь деловито перебирался со сцены в зрительный зал. Вот сколько волшебства впитала в себя эта игрушка! Он стал не просто говорящим, он даже начал передвигаться!

Месье Урс залез в одно из зрительских кресел и ждал. Музыки не было. Госпожа М. поклонилась, дрожь в ее старческих руках пропала. Она танцевала. Танцевала как тогда, в первый раз на той улочке, будучи маленькой девочкой, в чью мечту не верил никто, кроме нее самой.

А в ту ночь, засыпая, она положила медведя рядом с собой, как давным-давно в детстве, и ему казалось, что он видел всю ту же детскую счастливую улыбку.

* * *

В ясную погоду с Пер-Лашез открывается такой вид, будто весь Париж у ваших ног, а после дождя с этого холма вместе с дымкой несутся в город бесчисленные запахи цветов. Глициния и розы уводили меня вглубь каменных лабиринтов. И там я встретил его. Мокрый медведь, окруженный морем самых разных цветов. Он спал у каменной плиты.

– Привет, старичок.

Месье Урс попытался открыть глаза, отгоняя сон, из которого его похитил мой голос.

– Это не похоже на мостовую, – грустно сказал он.

– Да…

– Она больше никогда не будет танцевать…

Я промолчал, присел на корточки и протянул ему руку.

– Конечно, но ты не перестанешь от этого в нее верить.

Конец интерлюдии

Креветки на сковородке зашипели, а затем Двадцать Третий легко пересыпал золотистый деликатес в большую тарелку, полил винным уксусом салат, и мы приступили к трапезе. Оказалось все более чем съедобным. Видимо, в аду черти долго стоят у котлов, иначе как объяснить, что этот паршивец так вкусно готовит?

За едой делились историями. Мы с Максом вспоминали Россию, и какой-то частью себя я даже понимал, что немного соскучился. Макс, в отличие от меня, мог вернуться когда хотел, во Франции он жил по рабочей визе. А у меня был приход, который лучше бы надолго не бросать. Печалило и то, что после моей громкой смерти меня, скорее всего, из Нюрнберга переведут. Возможно, даже на другой континент.

После трапезы мы выпроводили Макса и принялись планировать наши дальнейшие шаги. Однако наши обсуждения прервал таракан, который демонстративно пробежал по столу, уворачиваясь от ударов Двадцать Третьего, и запрыгнул на руку Рене. Затем взобрался на плечо и зашевелил усами у его уха, словно что-то рассказывал. Вампир внимательно слушал, как вдруг его глаза расширились, и могу поклясться, что у него чуть не отпала челюсть. Художник аккуратно погладил таракана по жестким надкрыльям, спустил его на пол и сказал:

– Господа. В Сен-Этьен час назад произошло двойное убийство. Убиты местный священник и молодая вампирша.

– А, ну вот и планы, – подытожил Двадцать Третий.