И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда придешь в Царствие Твое!
И сказал ему Иисус: истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю
Йоль – темное время перед самым Рождеством. Долгая ночь перед рассветом. Именно на Йоль Двадцать Третий решил наконец вспомнить о делах в своем приходе в Обераммергау и вернуться домой. Расследованием истории с разворованным архивом мы решили заняться уже после Рождества, когда дел в приходах традиционно становится поменьше и нам как священникам полагается несколько выходных. Отличное время, чтобы собрать вещи и отправиться, например, в Ренн, пообщаться со старыми знакомыми. Однако в Ренн я отправился не так, как планировал.
На улицах Нюрнберга нечасто можно встретить нищих: власти сделали все возможное, чтобы бродягам было куда идти.
Уже ночью я возвращался из паба в кирху и на лестнице ее обнаружил огромного мужчину с длинными спутанными седыми волосами и седой бородой. Он лежал на ступенях и горько плакал, а снег равнодушно припорашивал его.
Я присел рядом с ним и попытался уговорить зайти хотя бы в кирху: там не так холодно, как на улице, да и снега нет. А я бы вынес несчастному чуть-чуть еды. Но мужчина только заплакал громче и начал бубнить что-то на языке, мне незнакомом. Он был похож на немецкий и в то же время не похож вовсе. Люди не говорили на этом языке, а значит, передо мной был представитель магического мира.
Когда я открыл дверь, предоставив выбор – войти или остаться – самому незнакомцу, он оттолкнул меня, да с такой силой, что я кубарем скатился на брусчатку. Затем мужчина ворвался в кирху и начал громить все, до чего мог дотянуться. Я без колебаний бросился за ним. Он перевернул стойку с пожертвованиями, кинулся к алтарю, хватая все, что попадалось в его огромные руки; он прицельно старался разбить витражи! У меня не было времени вызывать полицию – я схватил одно из металлических ограждений с цепочками и с силой выдернул из пола. Видели бы это люди, долго бы пришлось объясняться. Ну да ладно, в здоровом теле – здоровый дух. Или как там?
Пока безумец силился сорвать знаменитое «Благовещение», я попытался ударить его железным столбиком по голове, но бородач увернулся и внушительно прописал мне в район солнечного сплетения. Пока я приходил в себя на полу, свет перед глазами померк, и в следующий момент я увидел, что мужчина просто обрушивает на меня скамью! Такого спектра эмоций я не испытывал никогда. Мне показалось, что мое тело переломали в нескольких местах. Я бессильно лежал на полу, придавленный лавкой, пока этот безумец рушил убранство кирхи, крича на своем непонятном языке.
Наверное, так выглядело абсолютное отчаяние. Пока я пытался прийти в себя, мне показалось – на долю секунды, – что я почувствовал всю боль, что испытывал незнакомец.
Грохот. Судя по звуку, алтарь. Звон битого стекла. Все-таки витраж. Треск. Лязг. Крик. Вой. Сотни свечей на полу…
Не помню, сколько я бессильно пролежал, но, когда незнакомец закончил громить кирху, он вспомнил про меня. Подошел, одной рукой поднял лавку и отбросил ее (ни в ком не видел столько силы). А потом он схватил меня, поднял над землей за ворот сутаны так, что мне казалось: я задохнусь.
– Я убью тебя, священник. Пусть твой равнодушный бог тоже потеряет кого-то! – зарычал мужчина.
И вопреки законам повествования, он, не дав мне сказать ни слова, сжал рукой мое горло. Я задыхался, погружаясь в забвение, и в темноте под сводами собора я видел лишь пару оранжевых козлиных глаз.
А потом мужчина сел возле моего тела и расплакался. Как ребенок. И безумие охватило его. Он нашел молчаливого слушателя и обратился к моему телу:
– А я ждал, что двери этой богадельни откроются. И ты мне их открыл… Да, именно этой богадельни… А знаешь ли ты, священник, за что я убил тебя? Я расскажу, считай это моей исповедью! Считай моей исповедью!
* * *
В тот год Нюрнберг был сплошь красным от флагов. В тот год Нюрнберг был полон огня. Каждый житель города был поглощен идеей, мечтой, единым безумием. Жители другой стороны Нюрнберга разделились на тех, кто решил не вмешиваться в человечьи дела, тех, кто навсегда покинул человеческий мир, уйдя за Грань в свои бессмертные древние земли, и тех, кто решил пить это безумие вместе со смертными. Я, Витольд фон Штольц, был из последних. Фон Штольцы были уважаемой семьей, которую обыватели из века в век старались обходить стороной. Поколения палачей, не стыдящихся своей работы. Не знающих сожалений и жалости.
Посудите сами, можете ли вы испытывать жалость хоть к кому-то, когда перед каждым Рождеством вы похищаете из домов маленьких плаксивых ребятишек, умоляющих оставить их в этом мире? А потом съедаете, несмотря на все мольбы и обещания, что они будут хорошо себя вести.
Да, фон Штольцы – древний род крампусов, чудовищных созданий, которые едят непослушных детей. И так получилось, что в тридцатые годы нас запретили. Запретили появляться на людях в истинном облике в тот единственный день в году, который всегда принадлежал нам в тот единственный день в году, 5 декабря в Германии отмечается Ночь Крампусов. Прямо как при инквизиции. Большинство покинуло страну. А наша семья осталась. Несмотря на это, я и мои братья сделали отличную карьеру в мире людей. Мы стали чистильщиками. Сначала избавляли город от лишних людей, потом – от нелюдей. За это правительство платило нашей семье приличные деньги. Потом… потом началась война.
Я не буду тебе рассказывать, как потерял свой рог. Не буду рассказывать о том, как мы воевали. Травма головы, которую смертный не выдержал бы, стала причиной моего возвращения сюда, домой. Могу сказать, что militavi non sine gloria. Тебе, наверное, противно оттого, что я не сожалею о былом? Не умею. И не стану. Ах да. Ты же уже ничего не чувствуешь, глупый человек…
Братья мои с войны не вернулись. Мать покинула Нюрнберг. Я остался в этом городе один. Очень быстро нашел себе применение среди, как это сейчас называется, полиции.
И вот однажды в этой самой кирхе появился самый настоящий преступник. Священник. Он целых десять лет укрывал в подвалах детей. Укрывал он не от крампусов, не от злых фей, а от общества и нацистской программы «Т–4». Естественно, когда этот маленький секрет вскрылся, тот мужчина пропал быстрее, чем волшебство из этого мира, а детей поглотили не плетеные корзины. Некоторые, кто мог передвигаться, попробовали сбежать. И тогда обратились ко мне. Будто знали, что искать непослушных детей – моя судьба.
В снежный зимний вечер, почти как сегодня, я пришел в эту кирху – обыскать все ее потаенные углы и помещения. Прямо у алтаря стоял ребенок. Мальчик не старше двенадцати лет. Он смотрел на меня своими темными глазами, в которых я словно видел отражения всех свечей, зажженных в вечерню. Нас разделяло несколько метров, но я знал: он смотрел на меня.
– Ты пришел убить меня, – спокойно сказал мальчик. – Делай свое дело.
Я подошел к нему, пытаясь определить его недуг. Мальчик был слеп. До сих пор не знаю, почему я замешкался. Эта открытость и искренность парализовали меня.
– Пойдем, выйдем из дома Господа, чтобы не проливать кровь прямо здесь. – Мальчик взял меня за руку и потащил к выходу. Я не сопротивлялся, пошел, словно верное животное!
А дальше случилось то, чего не может быть. Ощущение, словно ты читаешь книгу и знаешь финал. И если ты сейчас попытаешься сделать что-то иначе, ты просто сломаешь всю историю. Я почувствовал в тот момент, словно моя судьба связана с этим мальчиком, а его – со мной. И дело было не в том, что я пришел забрать его жизнь. Напротив, я должен был не делать этого. Сломать историю.
– Уходи отсюда, – рявкнул я мальчику, отпустив его руку. Но мальчик не отпустил моей руки.
– Нет. И ты отсюда не уйдешь.
Маленькие пальцы словно раскаленные тиски сжимали мое запястье. Мир рушился. Я чувствовал, что нашел своего человека. Случилось событие, которого не происходило с моими сородичами сотни лет.
Все знают, что крампусы стали свитой святого Николая. Мало кто знает, что с древних времен у каждого человека есть предназначенное ему существо из другого мира. Люди рассказывают истории про ангелов-хранителей, но тех, кто их охраняет, гораздо больше. Но так как существа с той стороны предпочитают избегать мира смертных, чаще всего они никогда не встречают своего человека. Если человек плохой – ему предназначено доброе существо, чтобы компенсировать и исправлять его поступки. Ну, а если наоборот… Крампусы как раз из последних. Зло, уравновешивающее добро.
Так и святой Николай встретил первого Крампуса. И вместе они стали легендой в этих краях.
Эту связь нельзя не почувствовать. Как щелчок. Как капкан.
Мы с мальчиком стояли под сводами этой кирхи и молчали. Потом он подошел ко мне и обнял. Обнял того, кто должен был лишить его жизни! Это было абсолютно обезоруживающе.
– Я знал, что ты передумаешь. Я ведь тебя ждал.
История мальчика и его крампуса началась.
Мы поселились неподалеку от дома Дюрера, в доме моей матери. Поначалу я боялся, что за сохранение жизни этому пареньку меня самого убьют. Боялся, что его обнаружат, но тогда спрятать человека было гораздо проще, чем сейчас. К тому же никто в городе не сомневался, что чистильщик выполнял свою работу. И люди не совали свои носы в мои дела.
Я долго привыкал, что в доме есть кто-то еще. Клаус мало разговаривал. Только по делу, обдумывая каждое слово. Ничего не рассказывая про свое прошлое. Говорил про настоящее. Мог попросить меня выйти на улицу и привести какого-то человека. Сначала эти просьбы казались мне странными – я отказывал, боялся, что нас обнаружат, потом решил проверить. Любопытство… Как-то раз Клаус попросил привести женщину, которая покупала булочки с маком, не в больницу, а сюда. Я дошел до пекарни и увидел девушку на сносях, покупающую булочки. Она вышла, и ей стало плохо. Я кинулся к ней, сказал, что она дождется доктора в моем доме. Проводил, ведь было недалеко. Собрался бежать за доктором.
Но Клаус вышел к нам. Подошел к девушке. Шепотом попросил ничего не рассказывать. Она смотрела как завороженная. А потом положил руку ей на живот, и боли прекратились. Вскоре приехали врачи, забрали ее. Через несколько дней она пришла к нам поблагодарить. У нее чуть не случился выкидыш и, по словам врачей, «ребенка спасло чудо».
Тогда Клаус впервые показал свою силу. Я не мог поверить в это. Редкий дар. Он мог исцелять недуги других людей.
Однажды он попросил привести юношу, который недавно вернулся с войны. Его мать очень горевала, ведь после взрыва снаряда парень потерял слух. Было сложно объяснить этой женщине, зачем мне ее несчастный сын-инвалид, но мне удалось привести его к нам домой.
Клаус просидел рядом с юношей несколько часов, и к пареньку вернулся слух. Слышал он, конечно, хуже, чем раньше, но слышал!
Клаус исцелял людей с детства. По его рассказам, когда он жил в кирхе, то старался излечить как можно больше детей-инвалидов от их недугов, чтобы те не попали под программу «Т–4» и ее вариации. В городе знали про чудеса, происходящие в этой кирхе.
В какой-то момент мне стало страшно. Клаус лечил многих жителей города, и все молчали. Но что, если другие люди узнают о его даре? Вдруг другие семьи узнают об этом мальчике? Сколько людей вернулось с войны калеками? Скольких мог исцелить Клаус? Вдруг кому-то понадобится его сила? Мальчуган ведь не мог постоять за себя.
После сеансов он практически не вставал. Хуже слышал, не мог есть, хромал, у него тряслись руки. Я понимал, что Клаус забирает болезни себе. На себя. Тратя свое здоровье, чтобы спасти других.
Лечить он начал с трех лет. И к двенадцати на откатах лишился зрения. Все имело свою цену.
Прошел год. Жертв войны становилось все больше. Мы с Клаусом понимали, что очень скоро все закончится и его здоровья не хватит, чтобы исцелить всех нуждающихся. И тогда я предложил ему брать мое.
Ты же слышал, священник, что мы, как и другие демонические создания, можем поглощать действительно плохих людей и этим продлевать себе жизнь. Так и случилось. Я вернулся к работе чистильщика, вот только теперь охотился на охотников, так сказать. И за счет их жизней мы старались лечить невиновных людей. Парадокс. На войне нет невиновных людей, а когда начинаются войны, не сыщешь в них виноватых.
Война закончилась. Несколько лет мы боролись с ее последствиями. Сложно отличить хороших от плохих. Казалось, мы оба со своими благими намерениями были по горло в чужой крови. Нам хотелось своего искупления.
И тогда мы отправились в самое удивительное приключение на свете, священник. И года не хватит, чтобы рассказать тебе о том, как мы с Клаусом путешествовали по Европе: он лечил людей, а я охотился на подлецов, которые мешали хорошим людям жить. Мы остались жить в Испании на пятьдесят лет, выезжая по различным делам за ее пределы. А двадцать лет назад вернулись в Нюрнберг. Клаус решил, что пришло время вернуться домой.
И все стало как прежде: поселились здесь, в Нюрнберге, жили спокойно. Помогали людям. Клаус часто приходил в эту кирху. Рассказывал, что местный священник почему-то совсем не помогает людям, а занят только существами. А Клаус… Он как раз выполнял работу этого священника и помогал всем без разбора. Клаус любил людей. Старался помочь всем и каждому…
А неделю назад старина Клаус вновь пошел в эту церковь. Хромающий слепой старик, кому он мог причинить вред и зло?! Он всю жизнь работал на твоего Бога, священник. И чем же тот ему отплатил? Какой-то приезжий несколько раз пырнул его ножом – из-за нескольких евро! Так умирают волшебники! Так умирают святые! Он, наверное, звал на помощь, но тщетно. Я нашел его лежащим на улице, а люди – кто-то фотографировал, кто-то проходил мимо. Никто даже скорую не вызвал! Такой любви учил их Бог?! Зачем мы вообще помогали им?! Зачем?! Ради этого равнодушия? И ты… сколько же в тебе этого равнодушия, священник… Клаус шел выполнять твою работу. На его месте должен был быть ты! Если бы ты помогал людям, он был не приходил в эту кирху и остался бы жив!
Душераздирающий вой эхом пронесся по кирхе, но из живых никто не слышал его. Тело отца Николаса остывало. Святые равнодушно смотрели на эту сцену со своих постаментов. Витольд встал с пола, осмотрел разрушения, убитого священника и, пошатываясь, побрел прочь. Скоро должно было наступить утро…
* * *
Когда я открыл глаза, мне показалось, что из моего тела пророс мох. Я был укутан в него и укрыт покрывалом из опавших листьев. Вокруг был лес, рядом – руины какой-то крепостной стены. Среди замысловато переплетенных ветвей, которые служили мебелью в этой лесной комнате, рядом со мной в плетеном кресле дремал Двадцать Третий. У него был крайне изможденный вид. Черные волосы слиплись, на подоле всегда идеально чистой сутаны была грязь. А еще бросалась в глаза одна странная деталь: на бледных, тонких руках красовались синяки, и костяшки, судя по всему, были сбиты. Словно почувствовав, что я слишком долго разглядываю его, Двадцать Третий проснулся.
– Заставил ты нас поволноваться! – упрекнул меня демон, затем бесцеремонно потрепал меня по голове, ероша волосы. Я немного опешил от такой реакции, но, черт возьми, я был рад видеть его. Кажется, это первый раз, когда Двадцать Третий искренне за кого-то побеспокоился?
– Что, даже не будешь шутить про то, что я воскрес?
– Воскрес Иисус, и то не факт, а тебя мы фактически подняли из мертвых.
«Мы»… Проклятье. Я понимал, где именно нахожусь, но очень надеялся, что ошибаюсь. Однако мои надежды тут же испарились, когда я услышал ледяной женский голос:
– Благодаря твоей бесполезности, Николас, этому рогатому отродью пришлось заплатить мне. Более того, он еще должен остался. Так что можешь умереть еще раз. Оказывается, от твоей смерти больше пользы, чем от тебя живого.
– Смотри не сдохни от восторга, мразь! Не раздвигала бы ноги направо и налево да не разевала бы пасть, глядишь, и своими силами бы справилась! И не нужно было бы ни у кого силу просить, – прорычал демон.
Я в первый раз видел Двадцать Третьего в такой ярости. А следом увидел и ее.
Высокая, стройная, с красными волосами, собранными в причудливую прическу, мертвенно-бледным лицом и золотыми змеиными глазами. Одетая в полупрозрачный переливающийся радугой саван, украшенный листьями и цветами неизвестных растений, едва прикрывающий ее наготу, которой она ничуть не смущалась. Тания – женщина, долгие годы владеющая половиной моего сердца. Буквально. Рядом с ней я превращался в больную собаку, ползающую у ее ног и молящую о любви. Женщина, которую я терпел больше пятнадцати лет. Которую любил. Обожал. И от которой не мог никуда деться. Та, кого я называл «моя фейская госпожа». Судя по всему, она уже успела познакомиться с Двадцать Третьим, и они друг другу не понравились.
Вместо того, чтобы хоть как-то отреагировать на ругань демона, Тания неестественно выгнула свою руку. Я закричал от боли.
– Если твой тупой песик не заткнется, Николас, следом я выгну свой позвоночник.
– Делай, что она говорит! Я потом тебе все объясню. Пожалуйста! – сквозь боль произнес я. Ощущение было такое, словно мои переломанные кости переломали еще раз. И это было не так далеко от правды. С Танией мы были связаны физически: если она причиняла боль себе, это отражалось на мне. Проблема лишь в том, что фейри могут делать со своим телом все что угодно и не чувствовать ничего, а вот люди такой способности лишены.
Ситуация накалялась. Очень вовремя в лесную комнату вошел юноша: бледный, с темными вьющимися волосами, одетый во все зеленое, включая шляпу-конус. Он опирался на посох.
– Тания, тебя вызывает отец. Николас и демон больше не твоя забота, – строго произнес юноша.
Тания скорчила недовольную физиономию, после чего подошла ко мне, провела тонким пальцем от губ прямо до паха, непростительно пошло облизывая губы, а потом второй рукой надавила на свой сосок и томно вздохнула, явно провоцируя всех трех мужчин в этой комнате взять ее на месте.
Двадцать Третий сделал шаг к фейри. На секунду я подумал, что, если он ее поцелует у меня на глазах, я убью их обоих. Тания отвлеклась от меня и попыталась обнять Двадцать Третьего… И в этот момент она завизжала так, что мне показалось, у меня кровь потечет из ушей. Фейри схватилась за свою грудь и с воплем бросилась прочь.
– Что ты ей сделал?! – Я рассвирепел не то от боли, не то от ярости. Брат Тании, похоже, не осуждал демона.
Двадцать Третий поднял два пальца вверх, и я заметил, что между ними он держал стальную пуговицу.
– Охладил траханье, – ухмыльнулся демон, ничуть не выглядя виноватым.
Я не знал, что делать: с одной стороны, мне нужно было наказать его за то, что он обидел даму моего сердца, с другой – я не хотел терпеть ее выходки сейчас.
– Ну что, правую или левую щеку тебе подставить? – передразнил он меня. Но предпринять какие-то действия я не успел. Брат Тании Альберон заключил меня в объятия.
– Хорошо, что ты пришел в себя. Я волновался! Я был у папы-Рене, когда нам позвонила госпожа Шпинне и попросила немедленно забрать тебя.
Я ничего не понимал.
– Может, объясните, вы двое, как вы нашлись, что с Витольдом и сколько времени я здесь нахожусь?
– Самое простое: Витольд тоже здесь, – улыбнулся парень. – Будет пастись на вечнозеленых лугах Авалона, никому не причиняя вреда.
Я попытался встать, но тело не слушалось.
– Он в отчаянии, отправьте его к мертвым, там он должен встретить своего друга. Нужно договориться!
– Николас, расслабься. Те, кто оказываются здесь, не знают отчаяния. Хотя, безусловно, за то, что он сделал с тобой, я хотел бы его наказать. Но он и сам это сделал. – Альберон вздохнул.
– И что с ним дальше будет?
– Боль тех, кто закончил свой путь дорогой Искариота, длится тысячу человечьих лет. А затем они могут уйти или стать одними из нас. Для Витольда эта тысяча лет пройдет как один день. Дальше он сам решит.
У Римско-католической церкви нет однозначного мнения, что происходит с самоубийцами после смерти. И существует ли для них ад. А вот фейри знают наверняка, что все самоубийцы после смерти попадают под Холм. Боль, которую испытывают люди и существа в последние секунды жизни, настолько сильна, что остается с ними и дальше. Этой болью и питаются фейри. Боль, как и радость, – их любимое лакомство.
– А что стало с кирхой? Там же разгром!
Двадцать Третий закатил глаза, достал мобильный, потом стукнул себя по лбу:
– Похоже, под Холмом не работает 5G! Ну смотри: то, что ночью кто-то ворвался в кирху, устроил погром и убил священника, сейчас просто во всех новостях. Я и фрау Шпинне выкрали твое тело из морга и перевезли сюда. Это отдельная история, теперь нас, кажется, ищут спецслужбы двух стран и Ватикан в придачу, и мне было бы неплохо пересидеть где-нибудь.
– Иоанна меня убьет… – Я схватился за голову, представляя, какой бардак учинили на поверхности.
– Второй раз я отказываюсь тебя вытаскивать с того света! – развел руками лжесвященник. – Я на всех парах привез тебя в Бретонь, где меня поджидал вот этот оболтус и еще какой-то художник.
– Рене! Вы и его сорвали участвовать в беспределе! – Я вспомнил своего хорошего друга-вампира, который был влюблен в Иоанну и поэтому помогал мне: в основном ради того, чтобы слушать мои истории о том, как она поживает.
– Затем мы переместили тебя под Холм, ну а дальше… – Альберон замялся.
– А дальше я заключил контракт с Танией, чтобы она тебя воскресила, – мрачно закончил Двадцать Третий.
– Ты что сделал?! – У меня натурально отвисла челюсть.
– У меня не было времени на торговлю. Если бы ты еще раньше договорился со мной, я бы сам тебя воскресил. Но с мертвецом договориться, как ты понимаешь, я не мог тоже.
– Что она потребовала с тебя? – Я готовился к худшему раскладу.
– Она захотела, чтобы я поделился с ней половиной своей силы.
– Зачем ей это? – Я не понимал.
– У Тании пропала дочь. Возможно, она хочет создать копию, потому что не может отыскать свое прежнее дитя, – объяснил Альберон. – Я, рыцари Охоты – все с ног сбились, но мы не можем найти Безымянку.
Дочь… У фейри не может быть детей, так как, вопреки сказкам, фейри – живые мертвецы. Они собирают сущности новых фейри из сил других существ, создают из них подобие души, затем похищают человека, как правило – ребенка, с помощью ритуала изгоняют настоящую душу из его тела, как это происходит в момент смерти, а затем подселяют в украденное тело субстанцию, именуемую «фейской душой». Фейри не любят своих детей так, как люди или другие существа, они любят своих детей как какие-то произведения искусства. Фейри вообще не способны что-то или кого-то по-настоящему любить… До двухсот лет у детей-фейри даже нет имен. Они теряются, уходят на поверхность, не выживают, их для развлечения мучают другие фейри. Если ребенок выживает, он остается морально покалеченным.
Альберону повезло: он ушел из-под Холма, и его нашел Рене. Молодой вампир хотел сохранить в себе хоть что-то человеческое, поэтому решил заботиться о маленьком мальчике. И на удивление вырастил его почти человеком. Затем Альберон разыскал своих настоящих родителей, но остался от них не в восторге и сейчас чаще проводит время с людьми и существами, чем в Неблагом Дворе.
– Я смотрю, мы переходим к той части беседы, которую я понимаю настолько же хорошо, как и ты, Николас. А ты не понимаешь ничего. Давай по порядку, Альберон. Ты сказал: «создать копию»? – уточнил демон.
– Тания хочет использовать твою силу либо чтобы с ее помощью отыскать Безымянку, либо, если не получится, создать такую же. Безымянка – гибрид фейри и демона, – сказал Альберон.
– Ага, то есть нитакуся даже среди нитакусь. Ясно понятно, – иронизировал Двадцать Третий.
– А самое главное, чего боится моя сестра, что об этой потере узнает наш отец. С Безымянкой в основном возился всегда ее дедушка. Он обожает девочку, нас так не баловал, как ее. Сейчас отец спит, но, если он проснется и узнает, он оторвет и мне и Тании голову, – проигнорировал шутки копытного юноша.
– Дочь… – это слово было для меня ушатом холодной воды. Я чувствовал какую-то нотку обиды, когда это слово вертелось на моем языке.
– И не морщись, Николас. Тебе нужно смириться, что у сестры полно и детей, и любовников. А ты всегда был игрушкой. Может, это и к лучшему. Впрочем, я уверен, если вы найдете эту девочку, сестра вернет тебе свою благосклонность. Все что угодно, лишь бы отец не узнал, – продолжил фейри.
– Это все просто отвратительно, – заключил Двадцать Третий. – Знаешь, Николас, когда я здесь понял, что ты на контракте у фейри, я посчитал тебя конченым идиотом, но, пообщавшись с ними подольше, я утратил какую-либо иную лексику, кроме матерной, чтобы описать, что я думаю по этому поводу.
– Прости, что втянул тебя в это, – развел руками я.
– Одним «прости» тут не отделаешься. Судя по всему, нам придется влезть в эту фейрячью дерьмояму по самое горло, – не унимался демон. – Альберон, что известно о пропаже?
– По человеческим меркам ее нет с нами где-то год, может, чуть больше. В день, когда она пропала, у нас был бал. Убит один представитель Благого двора, несколько стражников. Следы Безымянки теряются на поверхности. Тут, каюсь, я сам виноват, я часто привозил ей вещи с той стороны, несколько раз брал ее с собой наверх. Видимо, там ей понравилось больше, чем здесь.
– С такой-то мамкой не удивительно, – рассмеялся демон.
Но Альберон в очередной раз стойко проигнорировал оскорбления сестры.
– Некоторое время назад рядом с местом, где девочка была на поверхности в последний раз, нашли порванную карту Таро – вот и все улики. Ни отпечатков пальцев, ни остатков энергии. Ничего.
Мы с Двадцать Третьим переглянулись. Затем демон достал из внутреннего кармана сутаны несколько карт. И по взгляду Альберона мы поняли, что ему знакома эта колода.
– Есть что-то еще, что мы должны знать о девочке? – Я наконец сел и начал отряхиваться от мха и листьев. Альберон покачал головой.
– Скажи своей полоумной сестре, что я отыщу ее дочь. Но с одним условием. Если я или Николас найдем девочку, Тания вернет ему его половину сердца, а мне – часть моей силы.
Двадцать Третий был настроен решительно. А мне что-то подсказывало, что все эти странности магического мира, карты Таро, похищенный архив – все было как-то взаимосвязано.
– Сам скажи, – ответил Альберон и кивнул демону.
– Веди, а ты давай, куда встал, отдыхай, – похлопал меня по плечу Двадцать Третий.
Словно в ответ на это у меня чудовищно заурчал живот.
– Не смотри на меня так, здесь я смогу приготовить тебе поесть только салат из мха, мухоморов и коры дуба. А это не самая питательная пища. После разговора с твоей неадекватной пассией я смотаюсь на поверхность и, так и быть, возьму тебе бургер, – пообещал рогатый.
– И даже душу в обмен на бургер не попросишь? – улыбнулся я. – Я подумаю.
Мои спутники покинули мои древесные покои. Я не стал рваться общаться с Танией вновь. Мне нужно было восстановиться. Я устроился на моховой кровати поудобнее, налил из деревянного чайника в пиалу травяной чай, залпом выпил его и закрыл глаза.