Он также внимательно отметил, что лестница немного не дотягивала до помоста, а последняя ступенька была вдвое глубже остальных. Учитывая его историю несчастных случаев и падений, в такой ситуации было важно предусмотреть все потенциальные проблемы.

Он наблюдал за выступлением сигнифера, лишь вполуха слушая, как этого человека хвалили за то, что он, несмотря на собственное бремя, сумел поднять орла легиона, когда его носитель пал в битве, и с его помощью расправился с тремя воинами-варварами, прежде чем отступить в свои ряды.

Руфин наблюдал, как воин стоял, выпрямившись и гордо. Он видел, как штабной офицер вышел вперёд и повесил на его сбрую третий фалер, уже с гордостью демонстрируя две награды, полученные в предыдущих боях. Среди собравшихся легионеров и гражданских раздались радостные возгласы, и, когда сигнифер отступил назад, он и офицер отдали друг другу честь, прежде чем он повернулся и благополучно спустился по ступеням, чтобы занять позицию вместе со своим подразделением.

Руфинус подумал, что ещё одной потенциальной проблемой будет отступить назад после получения награды. В тот момент обладатель награды находился, пожалуй, всего в футе от края помоста. Только его собственное ошибочное суждение и воля Фортуны могли бы помешать ему сделать длинный шаг назад, который бы заставил его рухнуть на землю плаца.

Погруженный в раздумья, он пропустил второе имя, хотя из рядов Третьего Италийского вышел легионер и приблизился к ступеням. Сложенный, как бык, без щита, с перевязанной рукой, прижатой к груди, он приблизился к сцене. Руфин с огромным раздражением обнаружил, что мужчина недавно выбрит и у него идеально ровная короткая стрижка. Словно нарочно насмехаясь над ним, из-под края шлема внезапно выбился непослушный локон чёрных блестящих волос и повис перед левым глазом, на мгновение заслонив собой раздражающе чисто выбритую бороду быка.

Этот здоровяк, властный, стоял, приветствуемый приветствиями за то, что первым добрался до повозок с припасами квади, находясь в первых рядах клина, прорвавшего их ряды. Он получил сверкающую гривну, прикреплённую к наплечникам, ответил на офицерское приветствие и вернулся в свою часть.

И так продолжалось. Один за другим из рядов легионов выходили солдаты, даже один из вспомогательного подразделения, и гордо стояли на сцене, стройные и могучие, как сам Марс, пока объявлялись их боевые достижения, каждое из которых звучало куда более впечатляюще, чем стаскивание офицера с коня в грязь. Каждый получил фалер, гривну или нарукавную повязку, кто-то с финансовыми бонусами, кто-то – повышение по службе или статус дупликария. Двое мужчин, приближавшихся к пенсионному возрасту и особенно хорошо зарекомендовавших себя, получили досрочно свою honesta missio, получив небольшой участок земли в этом районе и солидное фидуциарное наследство.

«Двадцать семь человек получили награду за участие в битве», — размышлял Руфин, добавив с легкой злобой, что только двое из них были небриты и неопрятны, и что оба были тяжело ранены и, вероятно, только сегодня утром выписались из госпиталя легиона, не успев посетить никогда не появлявшегося там цирюльника.

Конечно, он мог бы побриться своим пугио и подстричься сам, но он уже сделал это однажды, в начале кампании, и, остановив девять ручьёв крови на измученном лице, две недели терпел прозвище «Утиная Голова» из-за своей злополучной новой причёски. Очевидно, он мог рассчитывать только на мастерство профессионала. Утиная Голова вряд ли получит от императора что-либо, кроме презрения.

— Гней Марций Рустиус Руфин, легионер-дупликарий Третьего века, Первая когорта Десятой Гемины! Посещать!'

Руфинус начал погружаться в грезы, в которых он был чисто выбрит и лежал на мягких льняных простынях с…

Его разум закружился, когда он внезапно вернулся к реальности, пытаясь отогнать образы, всплывшие в самых потаённых уголках сознания. Он сделал шаг в сторону, наступил на задник сапога легионера и с лёгким грохотом врезался в него. Кто-то из услужливо подхватил край его щита, когда тот упал, и вернул его.

Выпрямившись, с пылающими щеками того же цвета, что и туника, он схватил щит и вышел на открытое пространство между когортами. Опцион, человек, хорошо его знавший и бесчисленное количество раз сражавшийся с ним на ринге, с нескрываемым разочарованием взглянул на эту некомпетентность.

Несмотря на то, что Руфин не отрывал глаз от тропы, а шлем ограничивал обзор, он с ужасом осознавал, что все глаза по эту сторону Виндобоны пристально следят за ним. Щёки его снова вспыхнули, он почувствовал жар и лёгкую слабость. Нервно сглотнув, он понял, что горло пересохло.

Он медленно шёл по пыльной земле к ступеням, отчаянно пытаясь взять себя в руки. Пробираться сквозь колючий лес в глубоком снегу, вооружившись лишь мечом и кинжалом, и сразиться с полудюжиной мерзких варваров – всё это было ничтожно по сравнению с возможностью мучительного позора перед императорской семьёй и всей армией.

Он лишь на мгновение замер у подножия деревянных ступенек, как раз когда пролетающая чайка снесла свои экскременты на доску прямо перед ним. Говорили, что птицы гадят на тебя к счастью, но он всё же был рад, что в этой ситуации птица промахнулась, особенно учитывая их поразительное количество.

Медленно и с максимально возможной грацией он поднялся по лестнице и вышел на помост. Адъютант отступил назад и отдал ему честь. Рядом Патернус и Переннис тоже стояли, выпрямившись, и отдавали честь в полной боевой стойке. Лицо Патернуса было непроницаемым; лицо Перенниса – нет, хотя Руфину очень хотелось, чтобы оно было непроницаемым.

Император снова вышел из глубины помоста, рядом с ним стоял Коммод. Лицо Марка Аврелия было спокойным и царственным, его бледная, натянутая кожа и блестящие тёмные глаза делали его ещё более выразительным. Внезапный порыв свежего воздуха взъерошил светлые кудри императора, и он поднял руку. Руфину показалось, что он почувствовал первую снежинку на ветру.

Коммод, с тем же озорным, даже детским блеском в глазах, широко улыбнулся Руфину. «Значит, цирюльник продолжает от тебя ускользать?» — произнёс он так тихо, что никто за сценой не услышал его слов.

Руфин снова почувствовал, как румянец заливает его щеки, и выдавил из себя слабую, как он надеялся, почтительную улыбку. Коммод рассмеялся и отдал честь, отступив к отцу. Марк Аврелий, отец Рима и правитель мира, сделал шаг вперёд, и Руфин выпрямился.

«В любой битве, — произнёс император ровным и спокойным голосом, который, однако, разнёсся по площади, словно он кричал, — есть свои герои и свои трусы. Сегодня мы чествовали людей, проявивших самоотверженность и храбрость, достойные богов; мы наградили тех, кто лично участвовал в победе Рима над варварами. Осталось сделать ещё одно признание».

Армия молчала, единственными звуками были звон и скрежет металла на площади, негромкий отдаленный гул гражданских, рассуждающих о причине личного вмешательства императора, карканье и щебетание птиц и близлежащий шум и журчание Дуная, направлявшегося к далекому Понтийскому морю.

Аврелий протянул руку в сторону. Младший штабной офицер, стоявший позади помоста, что-то вложил в неё, и император повернулся лицом к передней части помоста и толпе за ним.

«В одиночку сразить пятерых вражеских воинов, практически лишившись доспехов и снаряжения, – подвиг, достойный упоминания», – провозгласил он. «Если бы каждый легионер мог сражаться с такой львиной силой и отвагой, одного легиона хватило бы, чтобы покорить земли варваров вплоть до непроходимых потоков, опоясывающих мир. Как и подобает за такую доблесть, и по рекомендации его легата, я награждаю легионера Руфина этой фалерой. Пусть она станет первой из многих!»

Аврелий шагнул к нему, и Руфин затаил дыхание, когда блестящий, полированный диск с изображением рычащего льва был прикреплён к пряжке его наплечника. Император какое-то время сопротивлялся, дрожащие пальцы с трудом справлялись с задачей. Дыхание великого человека имело странный, приторно-сладкий запах, почти как гниющая плоть. Руфин едва сдерживал отвращение. Наконец, стареющий император закончил свою работу и отступил назад.

«Такая награда вполне подобает деянию такого масштаба. Однако можно сказать, что она ничтожна по сравнению с остальными деяниями этого человека».

Офицер, стоявший позади помоста, снова шагнул вперёд и передал что-то ещё Аврелию, который взял этот предмет и крепко сжал его. Глаза Руфина расширились.

Император шагнул вперёд, сжимая серебряное древко копья, длиной около шести футов. Наконечник был заострен, но без наконечника, как у его боевых аналогов. Простой серебряный стержень, сужающийся к концу. Голова Руфина закружилась. Даже если бы это было железное древко, лишь покрытое блестящим серебром, оно стоило бы годового жалованья.

Но это было нечто большее; эта награда стоила гораздо больше, чем сумма, потраченная на ее создание, она стоила больше, чем жизнь большинства людей.

«Хаста пура!» — произнёс император, подняв серебряный древко так, чтобы все могли его видеть, в холодном зимнем солнечном свете, отражавшемся от него, когда шар внезапно и редко появлялся среди облаков. «Дарован человеку, спасшему жизнь знатного гражданина. В данном случае дарован бескорыстному легионеру, который своими мужественными действиями предотвратил безвременную смерть моего префекта претория, генерала на поле боя!»

Ему протянули серебряный дротик, и рука, сжимавшая его, начала слегка дрожать от усилия. Руфин лишь мгновение смотрел на него, а затем протянул руку и схватил, скорее для того, чтобы император не выпустил его из рук. Аврелий отступил назад, и на его лице отразилось облегчение.

Руфин смотрел на сверкающее, сверкающее копьё в своей руке. Он услышал рёв ликующих возгласов, свиста и криков лишь тогда, когда он начал стихать: Патернус вышел вперёд, протягивая руки, чтобы успокоить толпу.

«Мне очень приятно…» — начал он, но снова замолчал, почти не услышав за ликующими криками, ожидая тишины. Когда затихли последние свистки, он снова выпрямился. «Мне очень приятно объявить о переводе легионера Рустия Руфина в преторианскую гвардию, где он отныне будет служить».

Второе ликование было менее восторженным, хотя Патерн либо проигнорировал этот факт, либо не заметил его, когда Переннис подошёл к нему. Протянув руку, Патерн взял щит у пылающего легионера и отложил его на деревянную площадку. Переннис передал своему командиру сложенную белую тунику и штаны, а затем накинул их на плечи Руфина. Снова повернувшись, преторианский трибун передал своему господину шестиугольный щит с эмблемой преторианцев – скорпионом. Патерн протянул щит так, чтобы Руфин мог взяться за рукоять, что тот и сделал с немалым трепетом.

Под продолжающиеся аплодисменты Патернус наклонился вперед.

«А теперь встаньте на заднюю часть помоста за трибуной Переннис и стойте там, выглядя внушительно».

Руфин, всё ещё не оправившийся от волнения, послушался и отступил за ряды преторианских офицеров, где дежурила небольшая группа стражников. Он с облегчением увидел, как Меркатор ухмыляется ему из задних рядов.

Он ответил на улыбку стражника своей искренней, слегка смущённой улыбкой, но сердце его ёкнуло, когда ухмылка Меркатора мгновенно исчезла с его лица, сменившись гримасой страха, а рот сжался в шоковое «О». Мир замедлился, и время стало густым, как мёд. Глаза всех стражников поднялись, чтобы посмотреть мимо Руфина, через его плечо. Ужас, явственно отражавшийся на лице Меркатора, отражался во всех остальных выражениях.

Руфин обернулся, почти бесконечно медленно, уже до смерти уверенный в том, что увидит. Пока он крутился, драгоценное серебряное копьё, забытое, выпало из его рук, и преторианцы уже отреагировали, перейдя на медленный, неторопливый бег.

Руфинус смотрел на падающую фигуру, на солнечные блики, отражавшиеся от золотых локонов, когда они медленно падали в воздухе.

Коммод, с широко раскрытыми глазами и внезапно побледневшим лицом, наклонился вперёд и вниз, но помочь уже было поздно. Патерн, стоявший рядом, тоже нырнул за доски.

Неподвижное тело Марка Аврелия с грохотом ударилось о пол помоста, и внезапно всё снова закружилось в вихре событий. Коммод, Патерн и Луцилла лежали на корточках у тела императора, и с этого ракурса были видны только голени и их великолепные сапоги. Переннис выкрикивал приказы страже, пока медик преторианца бежал вперёд с кожаной сумкой. Легионы внизу пребывали в хаосе, толпы стонали в панике.

Пока мир вращался вокруг него, выходя из-под контроля и все быстрее закручиваясь, Руфинус стоял, ошеломленный и одинокий, на платформе и наблюдал, как умирает его император.

V – Горе во многих формах

Руфин нервно огляделся и, пожав плечами, сбросил слегка пропитанную потом алую тунику, позволив ей неловко соскользнуть на пол. Глубоко вздохнув, он с трудом натянул свежевыглаженную белую тунику преторианцев и аккуратно стянул её вниз, чтобы не было складок и заломов, которые могли бы раздражать под доспехами, прежде чем собрать алую массу и повесить её на ножны и перевязь.

Это были сумасшедшие, ужасные полчаса.

На помосте перед жителями Виндобоны преторианский медик объявил, что император всё ещё дышит, хотя и не реагирует. Коммод, глаза которого уже покраснели от слёз и тревоги, отказался от любой помощи, чтобы поднять отца с пола – по правде говоря, несмотря на доспехи, хрупкий старик, должно быть, весил не больше ребёнка – и уложил его на импровизированные носилки, сооруженные из бывшего легионерского щита Руфина и трёх плащей для удобства. Воздух был полон страха и потрясения, странное покалывание дополняло поднявшийся холодный ветер, грозящий возвращением бесконечных снегопадов.

Пока Аврелия несли с помоста, голова его моталась из стороны в сторону, а ноги, от коленей и ниже, свисали над основанием щита, Патерн вышел на переднюю часть сцены, взяв на себя обязанность контролировать толпу. Чётким, сильным голосом он сообщил всем, что император не умер, а страдает от болезни, вызванной здешними условиями, и что утреннее напряжение негативно сказалось на нём. Легионам надлежало вернуться в казармы и ждать дальнейших объявлений. Паники не должно было быть. Если император всё ещё слишком слаб, чтобы выступать публично, Коммод сделает объявление на форуме позже в тот же день. Людям следует заниматься своими делами и возносить богам пожелания скорейшего выздоровления императора.