Едва собрание было завершено, как центурионы начали выкрикивать кличи, а букцины снова затрубили, легион развернулся и двинулся по когортам и центуриям в полном парадном строю медленным маршем к собравшимся.

Медленно, размеренным и впечатляющим шагом, с развевающимися орлом, флагами и штандартами, Десятый полк «Гемина» выехал из главных ворот штаба по Виа Принципалис и вышел из крепости. Легат и его трибуны возглавляли колонну, восседая на безупречно вычищенных лошадях, их плащи развевались на ветру, а за ними строем следовали когорты и центурии.

Когда легион пересек насыпь, пересекавшую оборонительные рвы крепости, и вышел на улицу гражданского поселения, люди высовывались из окон и дверей и ликовали. Семьи стояли под деревянными верандами своих домов, с благоговением и ликованием наблюдая за победоносным Десятым. Краем глаза, прежде чем они окончательно вышли из оборонительных сооружений на улицу, Руфин заметил другой легион, марширующий по открытому пространству перед крепостью, только что переправившись через реку. Это был либо Первый Вспомогательный, либо Третий Италийский легионы: два легиона расположились лагерем на землях, которые вскоре станут провинцией Маркомания, за Дунаем.

Сегодня на параде присутствовали все части славной армии императора.

Они шли мимо домов и таверн, мастерских и конюшен под приветственные крики толпы, их сапоги взбивали бесконечную грязь и жижу улиц, они смотрели в небо и молились сотне разных богов, чтобы те удержали непогоду, пока они не вернутся под укрытие казарм.

Они прошли мимо нового сверкающего мраморного храма Ромы и Победы, мимо храма Эпоны, богини, которой поклонялись почти исключительно коренное население и кавалерийские солдаты, мимо рынка животных, больших зернохранилищ, печально известной таверны «Виноградное поле», которая в разной степени лишила стольких солдат жалованья и рассудка, мимо боковой дороги к главным докам с ее бесконечным потоком тяжело нагруженных телег и фургонов: мимо процветающего сердца гражданской Виндобоны.

Наконец, впереди виднелся высокий, изящно арочный фасад нового театра, ещё не открытого, но близящегося к завершению и призванного в апреле освятить его в честь славного имени Марка Аврелия. Ещё одно место для празднования окончательного разгрома племён за рекой.

На окраине Виндобоны театр возвышался на высоту около девяти метров в своей наиболее полной части, укрытый деревянными лесами и свисающими канатами, похожими на рваную паутину. Деревянные настилы и помосты были заполнены рабочими и гражданскими лицами, пытавшимися увидеть большой плац, отведённый на пустыре напротив, снег для которого был расчищен рано утром.

Три легиона уже прибыли на большую площадь и стояли по стойке смирно. Толпы гражданских толкались и толкались по краям, изредка кто-то из них, возбуждённый, наклонялся к собравшимся солдатам, хотя никто не был настолько глуп, чтобы подойти к армии. Это, возможно, и был грандиозный парад и зрелище, но каждый мужчина и каждая женщина в Виндобоне прекрасно знали, насколько закалёнными в боях и готовыми к трудностям были собравшиеся войска. В присутствии императора даже малейшее движение толпы вперёд могло быть истолковано как потенциальная угроза, и преторианцы были готовы отразить любое подобное нарушение.

Императорская семья вместе со старшими военачальниками и несколькими наиболее важными гражданскими чиновниками города стояли на высоком деревянном помосте со стороны площадки, обращенной к реке, позади частокола, на котором были выставлены трофеи из захваченного оружия маркоманов и квадов, доспехов и щитов, перемежаемых дорогими мехами.

Личные рабыни самых важных гостей терпеливо стояли у подножия помоста, словно живой щит, защищающий знатных особ от густых рядов легионеров. Руфин, занимая позицию, пытался разглядеть среди них некую молодую даму, но их было слишком много, и они находились слишком далеко.

Две группы пленных вражеских дворян стояли, закованные в цепи, поверженные и удрученные, по обе стороны огромного подиума, выставленные напоказ публике для насмешек и плевков. Преторианцы с обнаженным оружием зорко следили за ними. Самые смелые из горожан бросали в павших военачальников квадов и маркоманов гнилые овощи, даже небольшие камни. Однако только самые смелые, из-за риска случайно задеть кого-нибудь из преторианских стражников, всегда присутствовали.

Помимо преторианцев на платформе, охранявших заключенных и собранных в небольшие контубернии в стратегических точках для контроля над толпой, основная часть стражи окружала все сооружение и его обитателей: сверкающие белые фигуры, внимательные и внушительные, готовые к любой угрозе своему императору и его спутникам.

Медленно и величественно Десятый легион двинулся к назначенной позиции, и, благодарно остановившись, он вместе с остальными, держа правую руку рядом, установил щит на место. Руфин оглядел окрестности. Ликование и крики толпы, отступающей от собравшихся солдат, некоторые из которых кое-как расположились на лесах, почти заглушали скрип и лязг собранных легионов. Когда последние солдаты Десятого легиона заняли свои места, Третий Италийский легион уже виднелся между зданиями на главной улице, направляясь к месту сбора.

Императорская семья стояла на помосте, подняв ноги на уровень плеч мужчин. Луцилла и её муж каким-то образом умудрились выглядеть ещё более раздражёнными и скучающими, чем в тот вечер в штаб-квартире, в то время как Аврелий и его сын стояли в полном вооружении, сверкающие и впечатляющие. Рядом Патерн наблюдал за сбором отрядов профессиональным взглядом, а трибун Переннис стоял рядом с ним с обычным хмурым видом.

Собравшиеся легионеры смотрели на своих соправителей с почти осязаемым благоговением и уважением, как это всегда делал Руфин. Легионеры видели лишь великий жест единства и крепкие семейные узы императора, когда Коммод повернулся к отцу и сжал его запястье в древнем жесте товарищества, наклонившись к нему, чтобы что-то сказать. Руфин, глаза которого теперь открылись, увидел не жест семейной близости, а отчаянный жест поддержки. Без сомнения, никто из рядовых солдат не заметил лёгкой нерешительности императора и мелькнувшего на лице Коммода беспокойства, когда он приблизился, чтобы не дать отцу упасть.

Как ни странно, Патернус, казалось, заметил спотыкание и обратил обеспокоенный взгляд на своего господина, а Переннис, стоявший у его плеча, бросил взгляд в затылок Патернуса, полный такой злобы и ненависти, что Руфинус удивился, как никто другой этого не заметил. Неужели он так сильно ненавидел своего командира ?

Пока оставшиеся легионы занимали позиции на площади, а за ними следовали несколько вспомогательных подразделений, которым была предоставлена привилегия принять участие в параде, Руфин не отрывал своего пристального взгляда от помоста.

Император быстро оправился и с улыбкой смотрел на свои легионы, хотя Коммод не отходил от отца дальше, чем на шаг-другой, держа руки свободными и раскинув их на случай, если понадобится сделать быстрое движение. Подобным же образом Патерн выпрямил руки, и его пальцы мерно сжались, словно он тоже готовился к отчаянному броску на императора.

Трибун Переннис продолжал метать свой злобный взгляд туда-сюда, изредка останавливаясь на человеке, который почему-то особенно его раздражал. Руфин поймал себя на том, что пристально смотрит на заместителя преторианцев, пытаясь оценить его.

Поначалу он думал, что этот человек просто жаждет занять место Патерна и затаил на него обиду. Однако чем больше он наблюдал, тем больше приходил к выводу, что между двумя преторианскими офицерами не было никакой особой вражды, а скорее, что Переннис просто ненавидел всех примерно в равной степени и не мог изобразить ничего, кроме неодобрительного хмурого выражения на этих угрюмых лицах.

Как бы то ни было, если Коммод действительно обратился к ним и попросил зачислить Руфина в гвардию соимператора, этот зловещий офицер вскоре станет его непосредственным командиром, и с ним, несомненно, следует быть осторожнее. Новое беспокойство вдобавок к бесчисленным страхам и тревогам, роящимся в его голове.

Размышления о разговоре двух офицеров вернули его мысли к ночи прибытия и первого представления императорской семье, воспоминание, которое, в свою очередь, неизбежно вызвало в памяти образ очаровательной юной рабыни, сопровождавшей Луциллу. Теперь он был ближе к сцене и её обитателям. Стараясь незаметно, не поворачивая головы настолько, чтобы вызвать гнев стоящего рядом оптиона, Руфин вытянул шею, чтобы заглянуть через плечи стоявших впереди мужчин, но, как ни старался, не смог разглядеть её пленительную фигуру у подножия подиума вместе с другими рабами.

Вздохнув, он погрузился в очень личные размышления, от которых его щеки грозили снова покраснеть.

Третий Италийский легион уже занял свои позиции, а следующий за ним легион входил на площадь. Пока мысли Руфина продолжали блуждать по мирным и приятным коридорам, следуя за этим пряным, опьяняющим ароматом к его тёплому, мягкому, воображаемому завершению, остальная армия заняла позиции.

Он чуть не подпрыгнул, когда общий фоновый гомон был нарушен оглушительным ревом фанфар из различных рогов легионов и гвардии.

Моргая и пытаясь перенести мысли с мягких льняных простыней воображаемого окружения на реальность холодного плаца, он выпрямил голову и сосредоточился на трибуне. Император шагнул вперёд и отдал традиционное воинское приветствие, рассчитанное на то, чтобы разыграть толпу. По настоянию старших центурионов легионы закричали «ура» своим императорам, свистя и ударяя свободными руками по деревянным щитам в оглушительной какофонии, под громовые аплодисменты мирных жителей, стоявших по периметру.

Постепенно шум достиг крещендо, а затем стих, когда Марк Аврелий с отеческой улыбкой на лице поднял руки в жесте, чтобы успокоить толпу.

«Победа!» — проревел он, а затем снова откинулся назад, чтобы подождать, пока шум не перерос в очередной оглушительный гул.

Он снова протянул руки и стал ждать.

«Маркоманы и квады, которые давно вынашивали планы завладеть богатыми, плодородными и плодородными землями Рима, которые совсем недавно сожгли этот город, убили и насиловали его жителей, наконец-то запуганы!»

Снова раздался рёв, на этот раз больше со стороны гражданских, чем военных. Император снова ждал со снисходительной улыбкой.

«Теперь начинается борьба за мир. Десятилетиями мы были вынуждены снова и снова сражаться, чтобы сохранить эту границу, год за годом треть римской армии собиралась на Дунае. Теперь мы начинаем процесс колонизации. Если мы хотим, чтобы эти племена больше никогда не угрожали Виндобоне, мы должны привлечь их в свою лоно, заставить их оценить, что значит быть частью империи».

Он помолчал и повернулся к сыну с улыбкой. На лице Коммода было выражение, которое Руфин не мог точно определить, но оно его встревожило. Было ли это неодобрение ? Аврелий продолжил ясным, ораторским тоном:

«Но это работа на будущее, а не повод для такого собрания. Сегодня мы празднуем победу Рима и его доблестных воинов. Народ Виндобоны, я представляю вам сыновей Геракла; владык мира; гром, сотрясающий стены Аида! Я представляю вам легионы Рима !»

Шум вновь стал оглушительным, легионы с грохотом ударили друг о друга каблуками, приветствуя своего императора шумом, который разносился по лесу на многие мили, а жители города выкрикивали свою благодарность и одобрение.

Император, с искренней улыбкой на лице, отступил назад, и Руфин, пристально наблюдавший за ним, заметил, как тяжело ему приходится говорить публично. Коммод быстро прошептал что-то на ухо отцу, и император покачал головой. Сегодняшняя слава его не остановит.

Постепенно шум снова стих, и Аврелий повернулся налево. Коммод, стоявший с той стороны, слегка отступил назад, оставив императора лицом к Патернусу.

«Рим и его народ в неоплатном долгу перед командиром преторианской гвардии Публием Таррутением Патерном, генералом армии и человеком, который в конце концов закончил войну ради вас, вонзив железный наконечник орлиного штандарта в самое сердце квадов».

Руфин удивился, увидев, как префект слегка сгорбился, словно от смущения. Он явно не ожидал, что его представят в таком виде. Толпа приветствовала этого нерешительного героя, и уважение Руфина к командиру преторианцев немного возросло, вновь вызвав вопрос о Переннисе и его кислом взгляде.

«По традиции, после успешной кампании самой приятной обязанностью командиров армии является признание и награждение храбрости там, где она более всего заслужена».

Отступив назад, он жестом указал на одного из своих адъютантов, стоявшего неподалёку, – человека в офицерских доспехах, с военным узлом, завязанным на полированном декоративном нагруднике. Бледный, высокий мужчина с вытянутым лицом и густо завитой бородой вышел вперёд, к передней части помоста, в то время как четверо преторианцев выбежали вперёд с небольшой деревянной лестницей, которую они установили перед помостом для быстрого доступа спереди.

Сняв с пояса небольшую восковую табличку, офицер с грохотом открыл футляр и внимательно посмотрел на имена, заключённые внутри. Глубоко вздохнув, он обратился к собравшейся толпе.

«Марк Юлий Прокул: сигнифер четвертого столетия, вторая когорта Второй Италийской армии, выступи!»

Под ликующие возгласы товарищей-легионеров воин вышел из строя, крепко сжимая в своей могучей руке тяжёлый бронзово-серебряный штандарт, тяжелая и горячая волчья шкура обвивала его плечи и накидывалась поверх шлема. Он слегка прихрамывал, а лишняя масса под одной штаниной красноречиво говорила о ране, полученной им в недавнем бою.

Руфин сосредоточился. Вероятно, скоро назовут его имя, и он захочет узнать, чего от него ждут. Знаменосец Второго Италийского полка вышел вперёд и подошёл к помосту рядом с недавно установленной лестницей. Руфин был впечатлён спокойствием и уравновешенностью этого человека, поднимавшегося на деревянный помост, учитывая его недавнюю травму и огромный вес, который он нес.