«Я предпочитаю, чтобы меня побрили и остригли по старинке, Цезарь».

«Ну, пока это не вопрос, Руфин. Цирюльник работает в банях только до заката. Тебе придётся оставаться волосатым и богоподобным хотя бы ещё одну ночь. Пойдём».

Мощным шагом Коммод шагнул в холодную комнату с большим бассейном в центре и двумя небольшими полукруглыми бассейнами по краям. Двери вели в парные и горячие бассейны, на прогулочный двор и к открытому бассейну. Из каждого проёма доносились крики и смех.

Двое солдат, нырнувших в холодную воду центрального бассейна, выскочили на поверхность, смеясь друг над другом, и подняли головы, чтобы увидеть вновь прибывших.

Через мгновение двое мужчин замолчали и почтительно склонили головы. Руфин нахмурился. Если бы он был ими и вошёл светловолосый бородатый мужчина в полотенце, он бы ни за что не догадался, что это молодой император Рима. Похоже, Коммод посетил крепостные бани далеко не в первый раз.

«Смотрите! — произнёс Коммод ораторским тоном, принимая эффектную позу. — Так входит Геракл во всей своей золотой славе, чтобы скрасить унылые вечера воинов Первого легиона!»

Всё ещё ухмыляясь, словно безумец, император ловко качнул бёдрами, позволив полотенцу упасть на пол, не меняя своей героической позы. Два легионера зааплодировали, а Коммод сделал шаг и прыгнул в воду, размахивая руками и тяжело приземлившись с плеском.

Руфин наблюдал за ним со смесью благоговейного благоговения перед человеком, которому он служил, и лёгкого беспокойства из-за его, как ему казалось, переменчивого характера. Коммод, несомненно, был великим человеком, но, вероятно, легко впадал в гнев.

Вздохнув, понимая, что его карьера катится под откос к неопределённой судьбе, но также и что нет смысла беспокоиться о вещах, которые он не может контролировать, Руфинус тоже сбросил полотенце и подошёл к столу, где лежали масло и стригил. Коммод, возможно, был достаточно чист, чтобы сразу прыгнуть в воду, но, если его сначала как следует не почистить, Руфинус, скорее всего, оставит на воде лишь серую лужу.

Мир перевернулся для него с ног на голову уже второй раз за несколько дней.

Его рука потянулась к стригилу.

IV – Дарение и получение великих вещей

Руфин застегнул пояс с бронзовыми пластинами на талии. Он был гораздо роскошнее прежнего и стоил так дорого, что ему совсем не хотелось считать, сколько недель изнурительного труда ему придётся потратить, чтобы его оплатить. Добавьте к этому новый шлем и щит, а также пять сестерциев, которые он был должен Акасту за выковку и заглаживание крупных царапин на доспехах, и сумма стала казаться небольшим состоянием. Он даже выложил шокирующую сумму за новый плащ, учитывая состояние старого.

Всё это было вдвойне раздражающим, учитывая, что вскоре после церемонии его переведут в преторианскую гвардию, и большая часть его снаряжения, включая свежее пополнение, окажется неподходящей и будет продана обратно интенданту легиона. Он, возможно, заплатил баснословную сумму за плащ, который наденет всего один раз.

Тем не менее, не каждый день человек удостаивался награды из рук самого императора, и облачиться в самую лучшую из доступных ему одежд казалось наименьшим из того, что он должен был сделать, невзирая на затраты и неудобства.

Однако организация и обновление снаряжения дали ему возможность чем-то заняться в последние пять дней, и за это он был чрезвычайно благодарен.

События, произошедшие почти неделю назад по возвращении в Виндобону с гвардейцами, теперь казались сном, улетучившимся с первыми проблесками рассвета. Один вечер, полный почти паники и нервозности после знакомства с самыми могущественными людьми мира, вспышка неподобающей фамильярности со стороны человека, которому вскоре предстояло править империей, – и всё это рассеялось, как туман, оставив после себя обыденную обыденность, которая сделала Руфина унылым и слегка сбитым с толку.

Всего шесть дней назад Коммод сопровождал его в баню и некоторое время обращался с ним с почтением и уважением, а затем переключил свои капризные взгляды на что-то другое. Как только молодой соправитель заметил двух хорошо знакомых ему трибунов, барахтающихся в воде, мгновенно образовалась клика, и Руфин снова остался один.

В каком-то смысле он был благодарен. Быть избранным людьми такой власти было одновременно и чудесно, и страшно, и возможность немного расслабиться, ослабить бдительность и насладиться простыми процедурами очищения и восстановления сил была принята с радостью.

Его мало волновало, что у него не было с собой чистой одежды в банях. Отвлекши внимание Коммода, он тихонько улизнул, одолжив один из халатов в бане и в усталых руках донеся свою одежду до преторианских казарм. Некоторые удивились, увидев, как он появился, но как только прозвучало имя Меркатора и дружелюбный гвардеец вышел ему навстречу, всё успокоилось.

Его сопровождающий распорядился, чтобы ему приготовили свежевыстиранную рыжеватую тунику и штаны, а также сухие сапоги и даже чистое нижнее бельё. Когда его проводили в отведённую для него комнату, он даже не стал раздеваться, а с благодарностью погрузился в относительно мягкую и комфортную крепостную койку.

Он провёл два дня в одиночестве в этой комнате, заставленной койками и рассчитанной на восемь человек. Компанию ему составляли только гвардейцы, сопровождавшие его, да и то лишь в тех редких случаях, когда позволяла служба. Комната с дубовыми балками, четырьмя двуспальными койками, вешалками для доспехов, столом, стульями и небольшим очагом для обогрева была на удивление тусклой даже в разгар дневного солнца, и комната наводила на него тоску.

Десятый легион всё ещё находился в поле, и у Руфина не было ни обязанностей, ни соотечественников в Виндобоне, и следующее утро принесло с собой неведомую ему доселе скуку и тоску, пока он слонялся по яркому холоду раннего Марсова месяца. К этому времени весна уже давала о себе знать на берегах Mare Nostrum, в Испании и Италии: цветы расцветали, а животные резвились на склонах холмов. Здесь, на варварском севере, покрывало свежевыпавшего снега всё ещё покрывало большую часть ландшафта, а холодное, хрустящее, белое небо с облачностью по краям предвещало новые метели.

Он счёл необходимым посетить бани ещё несколько раз, отчасти из-за блаженства от возможности оставаться чистым, но главным образом в надежде постричься и побриться. Однако, по почти фарсовому стечению обстоятельств, каждый визит, казалось, совпадал с отъездом парикмахера по каким-то «важным делам», и поэтому, несмотря на все усилия, он оставался волосатым и чесавшимся.

На второй день, когда он сидел один в комнате, напевая песенку из детства и полируя ржавое пятнышко на одной из наспинных пластин, Меркатор заглянул к нему с первой за два дня новостью сверху: легионы снялись с маркоманских земель и возвращались на базу, оставив свои небольшие оккупационные гарнизоны контролировать только что завоёванную территорию. В ответ на это Первый адъютрикс выдвинулся из крепости и разбил временный лагерь на дальнем берегу.

Руфин мог только догадываться, насколько популярны они были сейчас среди Первого легиона, вынужденного покинуть свои удобные казармы последних месяцев и жить под кожаными палатками в снегу и грязи. И всё же война закончилась. Вскоре большинство легионов, призванных для участия в кампании, вернутся в свои крепости в Паннонии и Норике, а также в таких далёких местах, как Германия и Фракия. Неудобства от совместного проживания в одной крепости вскоре исчезнут. Десятый легион мог вернуться к гарнизонному существованию в Виндобоне… он, конечно же, мог быть где угодно, если преторианская гвардия принимала его в свои ряды; скорее всего, обратно в великое, процветающее сердце империи.

Виндобона мгновенно погрузилась в хаос реорганизации: людям, месяцами занимавшим казармы, было приказано собрать снаряжение и выступить за Дунай. Как это уже стало нормой, Руфину не дали никаких заданий, и его выгнали из преторианских казарм и отправили в его старую комнату в странно пустующей крепости, где он один занимал помещения для пяти тысяч человек.

Прошло ещё два дня, и чувство одиночества усилилось: Первый полк был занят своим временным лагерем на другом берегу реки, а немногочисленные преторианские когорты охраняли стены и ворота крепости, ожидая возвращения Десятого полка, чтобы вновь занять его гарнизон. Возвращение в казармы было странным, хоть и немного утешительным, с привычными стенами, покрытыми непристойными надписями, но ещё более пустым и странным из-за одиночества, которое его сопровождало, и осознания того, что, как только его перевод будет официально завершён, он покинет это помещение навсегда.

Такое чувство одиночества должно было исчезнуть, когда Десятый легион вернулся, победно маршируя по дороге, проложенной через лес через реку, под звуки язычков, развевающиеся флаги и ликующие возгласы солдат. Но этого не произошло.

Различные возвращающиеся легионы рассредоточились, чтобы создать временные лагеря по периферии Виндобоны, в то время как Десятый легион вошел в крепость. Префект лагеря провел краткую церемонию и получил пароли от преторианского трибуна, в то время как его люди, просачиваясь через крепость, уже занимали позиции охраны.

Руфин с нетерпением и волнением ждал возвращения в комнату остальных воинов своего контуберниума: тех, кого он в последний раз видел в лесах Маркомании, спешащими на сигнал, прежде чем наткнулся на засаду, перевернувшую его жизнь. Ему было что им рассказать: он встречался с императорами, мылся в банях для старших офицеров, ездил верхом с преторианской кавалерией. Он также жаждал услышать о последствиях битвы; ночь после столь великого сражения всегда была наполнена выпивкой и мечтами, поскольку выжившие праздновали свою дальнейшую удачу. Именно в таких условиях рождались некоторые из лучших и самых смешных историй.

Они вернулись: пятеро усталых, грязных солдат вошли в комнату, болтая небольшой группой, рассказывая истории и анекдоты, не обращая внимания на отчаянно одинокого человека, ожидавшего их на койке. Лишь один из них даже встретился взглядом с Руфинусом, прежде чем бросить вещи и отправиться на поиски еды или в ванную, не пригласив своего давнего соседа по комнате.

Опустошённый и несчастный, Руфин скитался среди солдат своего легиона, которые обустраивались в давно покинутых казармах, приводя в порядок перемены, внесённые временными обитателями. Он всегда пользовался довольно большой популярностью, за исключением тех, кто по глупости ставил против него в бою. Теперь же, казалось, мало кто был склонен с ним разговаривать, и мало кто даже смотрел ему в глаза.

Пока он обходил крепость, словно призрак, незамеченный среди хаоса, облака постепенно спускались, и первые хлопья влажного, мокрого снега легли ему на плечи. Казалось, даже погода отвернулась от него.

Немного осмотрительного прослушивания якобы частных разговоров привело его к выводу, что Десятый легион больше не считает его легионером. После того, как он попал к преторианцам и, по-видимому, с ним обращались как с чем-то другим, солдаты Десятого легиона уже назвали его «своим » . Его длительное отсутствие укрепило их мнение, и, похоже, Руфин мало что мог сделать, чтобы вернуть всё на круги своя. Преторианцы забрали его, и в Десятом легионе ему больше не рады.

Итак, последний день был совершенно душераздирающим: люди, которых он давно считал друзьями, игнорировали его существование. Даже центурионы и оптионы, казалось, уже почти забыли о нём, а его имени не было ни в одном дежурном расписании. Чтобы скука и депрессия не овладели им окончательно, Руфинус посвятил всё своё время снаряжению и подготовке.

И вот он здесь, вкладывает гладиус в ножны и тянется к шлему с жёстким гребнем из красного конского волоса. Комната была пуста; весь блок был пуст, остальные уже направлялись на собрание. Он бы первым вышел, если бы в последний момент не запаниковал и не потерял меч, хотя какая-то горькая часть разума подсказывала ему, что бывшие товарищи могли спрятать его просто чтобы позлить его.

В конце концов клинок был найден и прислонен к углу за грудами забрызганного грязью снаряжения, привязанного к походным шестам.

Вздохнув, он нахлобучил шлем на голову и повернулся, чтобы уйти, завязав на ходу подбородочные ремни. По всей крепости раздался второй сигнал клювов. К третьему такому сигналу легион должен был быть на позиции, а за неявку в срок следовало наказание. Схватив тяжёлый прямоугольный багряный щит у дверного косяка, он вышел навстречу яркому, свежему, морозному утру и побежал по улице. Снег рано утром прекратился, и солнце начало появляться на горизонте, словно император повелел благоприятный день для сбора орлов.

Другие солдаты всё ещё выходили из своих казарм то тут, то там, спеша на перекличку, натягивая каски и с трудом неся снаряжение, одновременно застёгивая плащи. Свежевыпавший снег на улицах крепости уже превратился в липкую, коричневую и неприятную кашу, которая впитывалась в сапоги и немела пальцы ног, независимо от толщины носков.

Выбежав на Виа Претория, он трусцой побежал вместе с другими опоздавшими, устремляясь к штабу и его сбору. Там Десятый легион должен был закончить сбор, прежде чем выступить в составе победоносной армии Аврелия. Руфин поспешил мимо зернохранилища, госпиталя и бани, оказавшись в толпе людей, проталкивающихся через вход в большой комплекс. Когда они ворвались во внутренний двор, воины поспешили занять свои места и присоединиться к своим центуриям.

Проскочив мимо двух перепуганных легионеров, Руфин замедлил шаг и направился к своему отряду. Центурион бросил на него и троих других опоздавших мрачный взгляд. Главный музыкант легиона протрубил третий, последний, сигнал, и солдаты заняли позиции. Последние ещё только устраивались, с тоской предвкушая несколько дней неприятных обязанностей за опоздание – уборку отхожих мест и тому подобное. По крайней мере, если предложенный перевод действительно состоится, он избежит подобных наказаний.