Он легко, но уверенно крутанул меч в руке. «А я? Я научился своему ремеслу именно в этом здании. Победил в двадцати двух боях. Проиграл лишь дважды, и оба раза сражался достаточно хорошо, чтобы меня оставили в живых. У меня есть рудис и свобода, но я никогда не терял то, что дало мне это место: талант убивать. Меня не сковывают правила и дисциплина легиона. Легионер никогда не победит гладиатора… ты просто слишком медлителен и неуклюж, и твоя сила увядает, как цветок. Посмотри на себя: ты и бровью повести не можешь, не говоря уже о защитном ударе».

Губы Руфина изогнулись в легкой улыбке, и он слегка изменил положение гладиуса в своей руке.

«Ты находишь это забавным? Уверяю тебя, долго это не продлится. Твоё время на исходе, маленький преторианец. Скоро я, возможно, решу прекратить играть с тобой и позволю тебе умереть».

Без предупреждения и крика Руфинус неловко плюхнулся вперёд и вниз, словно случайно, бесчисленное количество раз в жизни, спотыкаясь или поскальзываясь. Он тяжело и болезненно приземлился лицом вниз, прямо перед врагом.

Фаэстор приготовился к удару, но его блокирующий удар, уже направленный на то, чтобы остановить клинок Руфинуса, пришелся на уровень груди, в то время как Руфинус неловко упал на пол лицом вниз, приземлившись с глухим стуком, выбившим из его груди последний вздох.

Неуклюжий…

Он всегда был неуклюжим. Но в таких неуклюжих падениях есть одно преимущество: их никто не ждал и не мог предвидеть. И на этот раз его меч вылетел вбок и вперёд, когда он падал, и ослабевший гвардеец вложил все оставшиеся силы не в падение, а в замах.

Фестор, ошеломлённый безумным приёмом, посмотрел на идиота, с которым он только что столкнулся, теперь распростертого перед ним на земле, ошеломлённого и с перехватившим дыханием. Капитан улыбнулся, решив, что пора заканчивать схватку. Молодой человек явно был безумен.

Размышляя над тем, что задумал этот идиот, Фаэстор осознал, какая боль разливалась по его ноге и жгла вены, словно нефтяной огонь. Его глаза сузились в недоумении, он перевел взгляд с тела лежащего на полу мужчины на более близкий, пока не посмотрел прямо вниз.

На ступне, обутой в сандалию, и на половине голени, лежащих на боку на полу в луже багрового цвета, наверху виден зазубренный кусок белой кости.

Глаза капитана расширились, когда он упал, а культя оторванной ноги сильно ударилась о каменную кладку, вызвав новую волну боли.

Когда мужчина обмяк, лишившись чувств от шока, а то, что осталось от его левой ноги, согнулось в колене так, что оставшаяся половина голени комично лежала рядом с отрубленной частью в озере крови, Руфинус неумолимо медленно, с криками и слезами боли, поднялся на колени.

«Гладиаторов тоже учат хвастаться», — пропыхтел он. «Легионеры не хвастаются, когда могут быть заняты боем».

Скривившись от боли, он отступил назад и с трудом поднялся на ноги, не отрывая взгляда от ошеломлённого лица капитана. Он опасно покачнулся и с недоумением наблюдал, как Фэстор поднял свою ногу, уставившись на неё так, словно понятия не имел, зачем она нужна.

Внезапно Руфин почувствовал рядом чьё-то присутствие и вздрогнул, обернувшись и совершенно не сумев поднять меч для защиты. Меркатор и Икарион стояли в нескольких футах от него, залитые кровью и залечивающие несколько небольших порезов.

«Попрощайся со скукой, Икарион, — усмехнулся Меркатор. — Наш Руфин вернулся».

Двое мужчин рассмеялись.

«Кто калека?» — спросил Икарион, нахмурив брови.

Руфинус повернулся к капитану стражи Луциллы, и это движение чуть не повалило его на землю. Теперь ему придётся быть очень осторожным. Тело ощущалось тяжёлым и усталым, а разум боролся, словно пытаясь мыслить сквозь бетон.

«Он никто». Обернувшись к происходящему, он с облегчением увидел Ахерона, терпеливо ожидающего, сидящего на корточках, с высунутым розовым языком между покрытыми багровым налётом зубами и с раной на плече. Он старался не обращать слишком много внимания на то, что осталось от двух человек, которых убила гончая.

«Ахерон?»

Собака встала и подошла к нему. Глаза Меркатора и Икариона расширились. «Эта штука твоя?»

Руфинус кивнул. «Он очень мягкий человек». С ухмылкой он указал на Фэстора, который всё ещё сидел в собственной крови, выглядя довольно бледным и снова и снова поворачивая отрубленную ногу, разглядывая её.

«Ахерон? Убить».

Руфин повернулся к друзьям и кивнул в сторону туннелей, когда позади него раздался тошнотворный шум, возвещавший о гибели его врага и бывшего командира. Глаза Меркатора и Икариона на мгновение расширились, прежде чем они оторвали взгляд от ужасающей сцены и обратили внимание на молодого человека, стоявшего рядом с ними.

Икарион покачал головой. «Что, во имя Афины, происходит, Руфин? Кто эти головорезы?»

Этот вопрос словно вырвал Руфина из сна, его разум прояснился, и он схватил своего соседа по койке за плечо. В его голосе снова появилась настойчивость. «Где император?»

Они остановились. Тишину в коридорах нарушал лишь изредка доносившийся хруст и бульканье. Сквозь эту тишину доносился далёкий рёв за пределами амфитеатра: толпа приветствовала Коммода во время его шествия.

Меркатор нахмурился. «Судя по звукам, он приближается к северному входу. Почему?»

Руфинус глубоко вздохнул. «Потому что в туннелях его ждёт обнажённый клинок. Вперёд!»

Двое других мужчин обменялись взглядами, когда Руфинус, пошатываясь от боли, потянулся вперед и ухватился за стену, чтобы удержаться на ногах.

'Подожди.'

Руфинус удивлённо моргнул, увидев нежеланную задержку, и двое мужчин бросились к месту недавней схватки. В тёмном коридоре лежали четыре тела с явно выраженными ранами. Двое стражников забрали свои щиты и три дротика, прислонённые к стене там, где они их оставили.

«Ладно, Руфинус. Пошли».

Когда ветераны присоединились к своему молодому другу, Руфинус вытащил из сумки на поясе небольшой стеклянный флакон и, пошатываясь, опрокинул его в рот и осушил. Боль становилась невыносимой. Сейчас лучше было действовать быстро, чем мыслить здраво.

«Ты в порядке, Руфинус?»

«Я… буду жить. Расскажу… потом», — прохрипел молодой человек. «Помоги мне бежать».

Коридоры амфитеатра гудели от их громких шагов, когда Руфин спешил вперёд, а друзья почти несли его на руках, почти отрывая от пола. С каждым шагом они приближались к императорскому входу, о чём свидетельствовало постепенное увеличение числа зрителей. Наконец они увидели толпу.

Толпа публики заполнила изогнутый проход, стремясь увидеть приближающегося императора. Их легко сдерживали два преторианца в сверкающих бело-серебряных доспехах, но трое забрызганных кровью гвардейцев просто не могли подобраться достаточно близко, чтобы заглянуть за угол и увидеть, как Коммод приближается к ним.

Рёв толпы то нарастал, то стихал. Коммод вошёл в амфитеатр.

Руфин, не обращая внимания на крики и размахивание руками, то толкался, то падал в толпу, расталкивая людей, скулил и вскрикивал, когда порезы и ожоги открывались и сочились через повязки. Но Икарион и Меркатор были рядом с ним, прокладывая путь сквозь поток человеческой жизни и поддерживая его подгибающиеся колени.

Этого было бы недостаточно. Руфин уже слышал этот голос, золотистый и мягкий, с юмором и властным видом, который шутил с кем-то – вероятно, с Переннисом. Он был почти так близко, что они могли расслышать его слова, но всё ещё скрывался за углом. Где же сейчас может быть Квинтиан, убийца?

Внезапно из прохода появился император. Руфин видел эти золотистые волосы над толпой, даже когда тот слегка сгорбился, смеясь вместе со своим префектом претория. Коммод был высок, и когда он выпрямился, его красивое бородатое лицо стало видно над толпой.

Руфин покачал головой. Что они могли сделать?

С новым толчком, который чуть не прикончил его, он оттолкнул от себя крепкого, невысокого человека с телосложением кузнеца, используя широкие плечи, чтобы подняться над толпой, оказавшись на уровне груди людей. У него закружилась голова, и он чуть не потерял сознание от этого усилия. Зритель, полный людей, вскрикнул от ярости, но Меркатор был рядом, крепко держа его, чтобы Руфин мог видеть ясно, в то время как Икарион крепко держал Руфина за бок, поддерживая его.

'Что происходит?'

Руфин покачал головой. «Не вижу ничего плохого. Не вижу…»

Но он мог. Из одного из туннелей выскочила фигура в безупречно белой тоге, с поднятым в руке гладиусом. Толпа на мгновение замерла в шоке, когда молодой человек, выкрикивая что-то о сенате, занес меч.

Руфинус в отчаянии покачал головой.

Так близко и в то же время слишком далеко.

Преторианцы, сдерживавшие толпу, были слишком далеко, как и трое друзей, хотя некоторые из тех, кто мог свободно передвигаться, уже бежали к месту происшествия, обнажая мечи. Им ни за что не успеть. Коммод и префект были безоружны, полагаясь на стражу, а юноша уже готовился к атаке, занеся обнажённый клинок.

Что-то грубое и узкое вложили в руку Руфина, и он с удивлением оглянулся, увидев в пальцах кожаную обертку. Длинная и узкая, серебряный блеск едва различим там, где кожаный чехол был завязан. Его хаста пура! Вот почему Икарион носил два дротика! Вот почему его не было в его комнате! Грек взял его с собой, чтобы предотвратить такую же кражу!

Подняв его и кряхтя, он без промедления выпустил его, крича от боли. Не было времени ни подготовиться к броску, ни развернуть сверкающее серебряное древко из грубого чехла. Даже если бы у него было время, у него не хватило бы сил даже метнуть его, не говоря уже о том, чтобы удержать и зафиксировать. Копьё в кожаном чехле пронеслось над головами толпы, и толпа разразилась рёвом недоверия и гнева.

Его учебный центурион из Десятого полка устроил бы ему хорошую взбучку за ужасное качество броска: хвостовая часть снаряда колебалась, словно рыбий хвост, когда он летел по воздуху.

Но этого было достаточно.

Снаряд попал в нападавшего как раз в тот момент, когда тот бросился вперёд с мечом. Остриё ударило его в левое плечо, развернув с силой. Кожаный чехол разорвался, когда остриё пронзило его и вонзилось в убийцу. И человек, и снаряд упали назад, исчезнув из виду, а предполагаемое орудие убийства, вырвавшись из его руки, взмыло в воздух и с грохотом упало на близлежащие флаги. Правильный бросок, будь он здоров, пронзил бы сердце и пригвоздил бы его к земле. Это всё, что осталось от его тела.

Руфинус сник от изнеможения и боли и захныкал, пока Икарион поддерживал его.

Ошеломлённый Коммод оглядывался, пытаясь определить источник внезапного, спасительного снаряда, в то время как Переннис немедленно бросился в бой, выкрикивая приказы очистить ближайшие коридоры и перекрыть все выходы. Полдюжины гвардейцев в белых одеждах внезапно окружили своего командира и императора, обнажив мечи, и ждали новых попыток.

Руфин чуть не упал на землю, когда перепуганный человек, которого он использовал как платформу, отпрянул от него, и только поддержка Икариона удержала его на ногах. Несмотря на громкие команды преторианцев и их командира впереди, толпа уже расступалась, когда избитый гвардеец и двое его забрызганных кровью спутников пробирались к месту происшествия. Центральный из них прогибался в крепкой хватке своих друзей.

Руфинус, чей разум уже был затуманен обезболивающим и напряжением, последние остатки сил уходили с каждым шагом, застонал и закрыл глаза. Меркатор изумлённо покачал головой и посмотрел поверх едва теряющего сознание молодого гвардейца на своего товарища-ветерана.

«Хаста пура?» — спросил он Икариона. «Какое-то заявление?»

Другой мужчина ухмыльнулся: «Не совсем. Другой дротик лежал на полу рядом с моим щитом, чтобы я мог его удержать. Его серебряное копье было в моей свободной руке».

Мгновение спустя эти трое уже были в первых рядах толпы, остальные гвардейцы оттесняли толпу с дороги, изо всех сил пытаясь её расправиться. Переннис с безумными глазами обернулся и посмотрел на троих окровавленных солдат, надвигающихся на них.

Руфин открыл глаза, мучительно усталый, и перевёл взгляд с императора, который явно чувствовал себя неловко, находясь под стеной ощетинившихся преторианцев, окруживших его, на несостоявшегося убийцу. Смуглый юноша, чуть старше восемнадцати лет, племянник Помпеяна и сенатор с безвольным подбородком, корчился на полу, хватаясь за зияющую рану на плече. Двое преторианцев нагнулись и крепко схватили его, грубо потянув на ноги, не обращая внимания на вопль боли, когда его плечо было сильно повреждено.

Другой стражник достал серебряный древко с порванным кожаным чехлом.

«Руфин?» — удивленно спросил префект.

Разум его уже начал застилать туман, а адреналин, который поддерживал его последние четверть часа, практически иссяк. Он слегка отдал честь префекту Переннису, и от дополнительных усилий потерял равновесие, ссутулившись. Он бы упал совсем, если бы Меркатор не бросил щит и не протянул руку, чтобы поддержать его вместе с Икарионом. Передав своего юного друга на попечение Меркатора, Икарион отдал честь и бросился забирать хасту пура у стражника, который с восхищением держал её, разворачивая обложку.

«Сэр», — выдавил из себя Руфинус, прежде чем разразиться приступом кашля.

«Что с вами троими случилось?» — тихо спросил Переннис, оглядывая троицу, залитую кровью, с ног до головы.

Меркатор нежно похлопал Руфина по спине и пожал плечами. «Мы столкнулись с небольшим сопротивлением».

«От кого?»

Руфин, глубоко вздохнув, вытер слюнявый рот тыльной стороной ладони и прочистил горло. «Люди Луциллы, господин. Их гораздо больше в толпе, все с ножами. Вы найдёте настоящих заговорщиков, сидящих рядом с самой дамой. Кроме Помпеяна, — осторожно добавил он. — Он там, но он не один из них».

Коридоры быстро очищались, и теперь оттуда не было видно ни одного человека, лишь несколько десятков преторианцев, слаженно выполнявших приказы. Когда непосредственная опасность миновала, Коммод вышел из-за стены белых людей и направился к ним.