Позади него стражник, занятый запиранием ворот, вскрикнул и отскочил назад, когда Ахерон вбежал в крепость, бросив на него злобный взгляд. Кишечник стражника сдался.

Спеша изо всех сил, Руфин пробирался по коридорам здания в комнату, которая принадлежала ему уже больше года. Икарион содержал комнату в чистоте и порядке, хотя всё ещё использовал койку Руфина как дополнительное место для хранения. Вещи Руфина стояли в углу, и он, пошатываясь, подошёл к ним. Чтобы приблизиться к императору вооружённым, ему пришлось бы облачиться в преторианскую форму.

Он с некоторым сожалением заметил, что самое ценное из его имущества, похоже, исчезло. Даже достопочтенный Икарион не мог постоянно присматривать за своими сокровищами, и любой хитрый вор мог пробраться в любую комнату, если бы у него было достаточно времени. Кожаная медаль всё ещё висела на кровати, хотя фалер с неё ушёл, вероятно, к какому-нибудь уличному торговцу за несколько сестерциев. Такие украшения в определённых кругах стоили дорого. К тому же, ни один преторианец не мог носить её, не подвергаясь расспросам о её внезапном появлении на груди.

Но фалар был не самым печальным. Два его дротика стояли в углу, но третье копьё в кожаной обертке – хаста пура – тоже явно отсутствовало. Стиснув зубы, он снял кольчугу, позволив ей упасть на пол, и с болью натянул свою затхлую, пыльную белую преторианскую тунику, шипя и вскрикивая. Когда всё это закончится, кто-то заплатит за эту кражу. Переплавленная хаста пура стоила бы целое состояние в серебре.

Стоит ли это наказания для несчастного вора? Вряд ли, прорычал он про себя.

Непрестанно ворча, от острой и тупой боли, вызывающей слёзы, он снял с себя унылое снаряжение рядового наёмника и переоделся в преторианца. Осмотрев пряжку ремня, он с удивлением и облегчением обнаружил, что видит обоими глазами. Опухоль на поражённом глазу, похоже, спала достаточно, чтобы он мог его открыть. Внезапное усиление глубинного зрения вызвало у него тошноту, но оно было бы весьма полезно в случае каких-либо проблем.

После всего этого времени было странно надеть официальное облачение, но в то же время и правильно: словно он просто ненадолго снял его. Драгоценные мгновения он разглядывал доспехи. Кольчуга, которую он скинул на пол, подошла бы, но он чувствовал себя увереннее в сегментированных пластинах, и его собственные доспехи стояли там, ожидая его. Не было никакой надежды надеть их самостоятельно. С раздраженным кудахтаньем он схватил доспехи и с трудом перетащил их из угла на кровать. Придётся искать кого-нибудь на территории, чтобы помочь. С кольчугой было бы проще, но сегодня он снова был преторианцем и, чёрт возьми, выглядел бы как преторианец!

В дверях появился Ахерон, высунув язык. Он направился к водосборнику в конце коридора и лакал воду, словно не мог остановиться никогда. Руфин улыбнулся гончей, осторожно перекинув гладиус и перевязь через плечо, чувствуя, как кровь из раны на рёбрах просачивается в повязку.

Далёкий рёв вернул его к сосредоточению. Где-то в городе этот звук то нарастал, то стихал, словно шумовая волна.

Тысячи людей кричат.

Как толпа на играх.

Сердце у него екнуло, когда он подумал о том, что Коммод только что появился в амфитеатре. Если это правда, то всё кончено. Даже если бы человек бежал как можно быстрее, он не смог бы добраться до амфитеатра раньше, чем за четверть часа, а это было бы на четверть часа позже. В его состоянии это заняло бы в лучшем случае вдвое меньше времени. Неужели он упустил свой шанс?

Ахерон продолжал пить, не обращая на это внимания. В панике Руфинус бросился ещё дальше, схватив шлем со стола в углу, надвинув его на голову и приподняв пластинчатый доспех здоровой рукой, кряхтя, повернулся к двери, готовый встретить всё, что его ждёт в величайшем городе мира. Он бы с радостью взял щит, но с такой рукой им просто невозможно воспользоваться. Если дело дойдёт до драки, ему придётся положиться на ламинированные пластины маники.

Вновь раздался далёкий рёв, и на этот раз Руфин отчётливо услышал над вершиной рев слона. Сердце его забилось, когда он понял, что диких зверей ведут из мест заточения по улицам, готовясь к дневным мероприятиям. Самых опасных зверей: львов и носорогов, медведей и волков – держали в клетках под ареной, но для празднества такого масштаба даже в огромном амфитеатре Флавиев не хватало клеток для всех гладиаторов и животных. Менее опасных держали в школах дрессировки и бестиариях поблизости, и их выводили в амфитеатр к началу представления. Пока зверей и людей ещё выводили на арену, у него было время, но оно быстро истекало. Наличие такой огромной толпы в одном месте указывало на неизбежность события.

«Пойдем, парень».

Выходя из комнаты, он потрепал Ахерона по ушам, пошатнулся и чуть не упал боком к стене. На мгновение испугавшись, что снова передозировал обезболивающее, он выпрямился. Надеюсь, это было просто сочетанием веса шлема на его растерянном черепе и часовой головокружительной скачки, из-за которой у него подкосились ноги.

Сделав глубокий вдох, он зашагал по коридору, не обращая внимания на боли и ломоту в теле. Он был настолько поглощен своим занятием, что, прежде чем заметить его, врезался прямо в человека, стоявшего у двери казармы, и уронил сегментированный пластинчатый доспех на землю. Зашипев от боли, когда несколько мелких ран снова открылись, он выпрямился, мечтая, чтобы обезболивающее подействовало быстрее.

Главный интендант гвардии выпрямился, почесывая медные волосы. «Руфин?»

Молодой стражник покачал головой и сосредоточился на человеке перед собой. «Аллектус? Почему ты не в амфитеатре?»

Румяное лицо интенданта приняло угрюмое выражение.

«Патернус проверил мои запасы и решил, что они не на должном уровне, поэтому я всё перебираю. Откуда, ради всего святого , ты вообще взялся?»

Руфинус покачал головой. «Извини… нет времени. Поможешь мне надеть доспехи?»

Квартирмейстер кивнул, сдерживая интерес, и наклонился, чтобы поднять пластинчатый костюм, раскрыв его, словно раковину, чтобы Руфинус мог просунуть руки в плечевые отверстия, с некоторым трудом зацепившись за манишку, застегнул его и зашнуровал. Закончив, он отступил назад и полюбовался своей работой, впервые заметив бинт на повреждённой руке Руфинуса.

«У тебя были проблемы, я вижу?»

«Я справлюсь. На пути к императору возникли трудности, поэтому мне нужно бежать».

Аллектус задумчиво кивнул. «Если вы направляетесь к амфитеатру, Мерк и Икарион находятся на западной стороне, у ворот пятьдесят пять и пятьдесят шесть. Найди их, и они смогут помочь».

«Спасибо», — крикнул Руфин через плечо, уже направляясь вдоль стены казармы к главной улице лагеря. Ещё один удар пришёлся ему по боку, когда он обогнул здание и поспешил к западным, выходящим в город воротам. И снова стражников на посту не было. Пригнувшись под аркой, он попытался поднять поворотный засов, сомневаясь, хватит ли у него сил.

«Эй!»

Руфин обернулся на крик. Из комнаты в боковой башне вышел преторианец и указал на Руфина. «Куда, во имя Аида, ты собрался?»

Руфинус повернулся к нему, закатив глаза. «Долг. Что ты делаешь…?»

Но голос Руфинуса затих, и он прищурился. Мужчина показался ему знакомым. Он оглядел стражника с ног до головы, пока тот, хромая, выходил из двери. Что-то случилось с его ногой, и он оказался в больнице. Под белыми брюками мужчины едва виднелась толстая повязка.

Во весь рост… как часто носили кавалеристы. Шестигранный щит этого человека подтверждал его статус преторианского всадника. И Руфин знал его по дороге в Тибур так давно. Он улыбнулся, и стражник нахмурился, увидев его выражение лица, и обернулся, услышав тихое, угрожающее рычание.

Улыбка Руфина стала шире, а глаза мужчины выпучились. «Откуда у тебя эта собака?»

«Он принадлежал моему другу. Он действительно хороший парень... если только не перечить ему».

Кавалерист отступил к стене и нащупал рукоять меча. «Этот ублюдок должен быть мёртв! Уберите его от меня!»

Продолжая улыбаться, Руфинус повернулся к воротам, подошёл к засову и поднял его, медленно и осторожно, чувствуя, как мышцы рук горят при каждом движении, а новые порезы по всему телу шипели, причиняя ему боль. Сосредоточившись на своей задаче и стараясь не обращать внимания на боль, он отодвинул два засова и вытащил другие из углублений в пороговой плите, стараясь не слишком прислушиваться к звукам позади себя, хотя первый, оборвавшийся крик было трудно не заметить.

Наконец он распахнул ворота ровно настолько, чтобы пройти, и, пошатываясь, вышел в город. За ним торопливо шёл Ахерон, его волосы блестели от влаги. Короткий крик, эхом разнесшийся по своду ворот, превратился в тихие стоны агонии, и Руфин услышал крики других дежурных, подбегающих к кавалеристу.

Но они с Ахероном уже были в городе и, переходя на быстрый шаг, направлялись к огромному амфитеатру Веспасиана, с его толпами и развлечениями, жертвами и убийцами. Он предпочёл бы бежать, но прекрасно понимал свои возможности. Даже самый медленный бег трусцой, скорее всего, довёл бы его до потери сознания. Быстрая ходьба – вот всё, на что он был способен.

Время еще было.

И его друзья будут там, у западных ворот, чтобы помочь.

Он мог что-то изменить: ради императора и ради Помпеяна; ради Саотера и… ради Перенниса. Он гадал, убил ли Ахерон человека у ворот или ранил, но, в любом случае, Руфина там не будет, чтобы посмотреть ему в глаза, когда он будет умирать. Что бы этот человек ни получил, он заслужил это, приняв участие в жестоком убийстве верного императорского агента.

Однажды Руфин найдет остальных пятерых всадников и свершит должное правосудие, а также пошлет их префекту.

Однажды, но не сегодня.

Сегодня у него были другие обязанности…

XXVII – Коммод

Большая улица Викус Патрициус, начинавшаяся у Кастра Претория и тянувшаяся до самого сердца города, была странно пустынной и тихой. Десятки раз за месяцы, проведенные в казармах, Руфин бродил по ней, пробираясь сквозь толпу и покупая фрукты и хлеб у уличных торговцев.

Сегодня всё было иначе. Улица была практически безжизненной, за исключением немногих продавцов, чьи дела шли на спад или работали настолько медленно, что они не могли позволить себе отпуск из-за страха упустить выгодную сделку. Все они выглядели одинаково безнадёжными и скучающими.

Кое-где оставались нищие; те, кто был слишком неподвижен, чтобы спуститься к большому амфитеатру и более богатым угощениям собравшейся там толпы. Несколько рабов спешили по своим делам, и пару раз Руфин замечал людей, явно опаздывавших на игры, которые с раздражением подгоняли своих жен.

Однако эта тишина, какой бы необычной она ни была, не интересовала преторианца, который, шатаясь, шел по ней на максимально возможной скорости, которую он мог выдержать, несмотря на множество ран, а за ним по пятам следовал черный пес размером с волка. Руфин чувствовал, как тонкая струйка крови просачивается под льняные повязки, обмотанные вокруг нескольких ран. Он чувствовал, как трескается обожженная, покрытая волдырями кожа при каждом движении, и как пульсирует изуродованная рука.

Он проигнорировал их всех.

Потому что это была просто боль, а боль можно было игнорировать.

Потому что было много вещей гораздо более важных.

Он почувствовал панику. Как никогда раньше, это была гонка со временем. Последний всплеск шума в толпе затих сотню ударов сердца назад, и всё успокоилось. Звери и гладиаторы уже заняли свои позиции на арене, а это означало, что всё готово и ждёт прибытия Императора. Даже малейшее замедление темпа могло сделать его слишком поздним, чтобы остановить клинок убийцы. Он мог бы уже быть там, если бы мог бежать. Если бы он мог хотя бы бежать трусцой, а не спешить, неловко шатаясь,

Он чувствовал тяжесть непостижимой ответственности. В городе жило и дышало более миллиона человек, и из этого поразительного числа только он и сами заговорщики знали, что грядет. Никто другой не мог помочь. Никто другой не мог ничего сделать . Если он потерпит неудачу, второго шанса не будет, и в лесу не будет резервных сил галльской конницы.

Только он.

Он почувствовал гнев.

Гнев на дерзость людей, считавших себя вправе подвергать сомнению бесспорного императора Рима и планировавших его убийство ради собственной выгоды. Особенно Луциллу. В конце концов, какой истинный римлянин мог замышлять убийство своего брата? Образы Луция на мгновение промелькнули в его бурлящем сознании.

Он испытывал гнев на самого императора за то, что тот позволил своим вольноотпущенникам так много контролировать государство, пока сам управлял играми и наслаждался роскошью, и за то, что он довёл мир до такого отчаянного положения. Руфин чувствовал, что достаточно хорошо знает Коммода, чтобы понимать, что этот человек способен на гораздо большее.

Гнев на Помпеяна за то, что он мог что-то сделать по этому поводу, но при этом бездействовал и позволял всему этому происходить, пока он передвигал свои воображаемые фигуры на воображаемой доске.

Гнев на пятерых охранников, лица которых он помнил лишь понаслышке, и которые выследили верного римского агента и перерезали ему горло во имя «долга».

Больше всего он чувствовал гнев на префекта Патерна, который взял его под свое крыло и вывел из легионов только для того, чтобы направить на путь шпионажа, убийств и кровопролития, запятнавший их руки и очернивший их души; на человека, чей путь отклонился от почетного долга преторианской гвардии и привел к хаосу и преступлениям; на человека, чье злоупотребление своим положением сделало его худшим из злодеев.

Руфинус стиснул зубы, торопливо спотыкаясь, идя вперёд. Ахерон легко брел рядом с ним, а головы оборачивались при виде преторианца в белом, шатающегося, словно пьяный безумец, в сопровождении гигантской гончей. Быстрый глоток обезболивающего из флакона, не задумываясь о дозировке. Он не мог тратить время на отмеривание.