Четыре из кушеток были заняты, за ними стояли рабы, и Руфину потребовалось много времени, чтобы рассмотреть сидящих в них людей, учитывая, что его взгляд автоматически привлекла эффектная рабыня, стоявшая за кушеткой своей госпожи и складывавшая одежду.

Марк Аврелий, император известного мира, философ, полководец, гений и отец своего народа, оказался совсем не таким, каким его представлял себе Руфин. За последние несколько лет император неоднократно произносил речи перед воинами, стоя на возвышении во дворе или на поле боя. Он был человеком среднего роста, возможно, пяти футов пяти дюймов или шести дюймов, с золотистыми волосами и бородой, вьющимися скорее от природы, чем по замыслу. Когда он был в своих нарядных, роскошных доспехах и обращался к своим воинам, он казался могущественным, даже богоподобным.

От этого Марка Аврелия у Руфина перехватило дыхание.

Император явно был нездоров. Бледный и изможденный, с обвисшей кожей, он лежал, почти развалившись на диване, его левая рука, покоившаяся на краю подушки рядом с чашей вина, неудержимо дрожала. Руфин видел более здоровых на вид людей, ожидавших у больничных палаток в землях квадов.

Однако нельзя было отрицать проблеск того феноменального ума и тихого спокойствия, которыми он прославился. Глаза, мелькавшие в затенённых глазницах при виде вновь прибывших, были зоркими, как у хищной птицы, и, казалось, заключали в себе бесконечную глубину чувств и мыслей. Руфин не мог отделаться от впечатления, что Аврелий одним взглядом выразил всю его сущность.

Слева от императора лежала надменная женщина, которую они встретили во дворе, с угрюмым видом, словно эти два солдата прервали их спор. Хотя он никогда раньше её не видел, её присутствие в крепости, в сочетании с её явным возрастом и внешними данными, явно выдавало в ней Луциллу, дочь императора, которая некогда считалась полноправной императрицей благодаря браку с Луцием Вером, соправителем Аврелия.

Этот статус рухнул со смертью пьяницы где-то на востоке и ее повторным браком с сирийским вельможей Клавдием Помпеяном — несомненно, тем самым темнокожим, маслянистым типом слева от нее, который разглядывал свои ногти, словно ему все это было скучно.

Четвёртая обитательница, молодая и поразительная женщина с искусно собранными на макушке светлыми волосами, пронзительными бледно-зелёными глазами над бледными щеками и рубиновыми губами, была незнакома Руфинусу, и он с трудом мог догадаться, кто она. Однако, когда она улыбнулась вновь прибывшим, её лицо засияло, словно утреннее солнце, и проявилась истинная красота. Если бы его заставили, он бы просто назвал её прекраснейшей женщиной в мире, хотя рядом с рабыней Луциллы, стоявшей в той же комнате, её удивительная красота каким-то образом затмевалась странно гипнотическими чертами другой.

Руфин снова осознал, каким чувствам он начал поддаваться, и помолился, чтобы он не вспыхнул в столь почтенной компании.

«Патерн, мой любимый полководец», — произнёс император тонким, слегка хриплым голосом, и искренняя улыбка растянула его впалую кожу.

«Мой император», — префект коротко поклонился. «Приветствую вас от армии и с недавно завоёванных земель квади. Я принёс вам и вашим благородным соратникам весть, которая согреет ваши сердца».

Аврелий кивнул почти рассеянно, словно для него это не было новостью, и он почувствовал настоятельную потребность перейти к другим темам.

Патерн, казалось, заметил движение и быстро вмешался, чтобы продолжить свой доклад. «Если позволите, Цезарь?»

Аврелий снисходительно кивнул, в то время как Луцилла и другая молодая женщина покорно вздохнули, а маслянистый сириец даже не поднял глаз.

«Легионы заняты выполнением неизбежных задач после битвы, но в свое время вернутся в Виндобону, оставив лишь временный гарнизон вспомогательных войск во временных фортах, чтобы наблюдать за расселением завоеванных племен и начать процесс их приобщения к цивилизации».

«Это было плохо?» — тихо и с искренней обеспокоенностью спросил Аврелий.

«Как ни странно, Цезарь. Потери были относительно небольшими, и мы обратили их в бегство уже через несколько часов после выхода на поле боя. Легионы и мои преторианцы сражались как львы, Цезарь. Когтистая лапа Рима в последний раз сокрушила квадов и маркоманов».

Лусилла выпрямилась и многозначительно взглянула на отца.

«Неужели мы должны терпеть подробный рассказ о том, как легионеры забивают варваров до смерти, отец? Я, например, за последний год наслушался рассказов о воинской доблести, которых мне хватило бы на три жизни».

Император одарил её сочувственной улыбкой. «Окажи мне ещё минутку, дочь моя. Патерн проделал долгий путь в неблагоприятных условиях, чтобы принести нам эти великие вести».

Префект еще раз отрывисто поклонился и открыл рот, чтобы продолжить, но его внезапно перебил доселе неслышный голос:

'Действительно!'

Головы двух солдат дернулись вправо, в сторону нового оратора. Высокий, атлетически сложенный мужчина поднялся со скамьи, стоявшей спиной к входу, так что сидевший на ней до этого оставался незамеченным.

Коммод, сын Марка Аврелия и соправитель Рима, вышел на яркий свет, к ложам. Возможно, старый император и не соответствовал образу, сложившемуся в голове Руфина после его речей, но Коммод мгновенно наполнил комнату своим голосом и личностью, воином и оратором до мозга костей. Его волосы и борода, от природы вьющиеся, как у отца, отливали золотом в свете, но эти волосы обрамляли загорелое и здоровое лицо с лукавой улыбкой и глазами, в которых, казалось, отражался весь гений отца.

Коммод, одетый в тунику и штаны офицера, с мечом на боку, хотя и без доспехов, прошел через комнату и положил руки на спинку одной из свободных кушеток, наклонившись вперед, и его лицо расплылось в широкой улыбке.

«Это были холодные и суровые несколько дней, отец, наполненные однообразием лагеря и женским лепетом», — его лукавый взгляд скользнул по комнате и упал на сестру. «Я жажду историй о приключениях и храбрости, верности и силе. Давай послушаем, как добрый Патернус и его люди задушили варвара, наступив ему на горло сапогом».

Полный злобы взгляд, брошенный на него сестрой, не ускользнул от внимания никого в комнате, хотя молодой соправитель, которому еще не исполнилось двадцати лет, просто рассмеялся над ним.

«Твоё чувство юмора увядает, как оливковая ветвь без воды, дорогая сестра. Боюсь, если мы останемся в Виндобоне ещё на какое-то время, твоё лицо осунется, и улыбка больше не сможет его поддерживать!»

« Довольно !» — рявкнул Аврелий голосом, в котором звучала безграничная властность и солидность, рожденные десятилетиями, в течение которых он правил и служил проблемному государю Риму.

Вспышка гнева прозвучала так резко и нехарактерно, что Руфин вздрогнул и с невероятным облегчением увидел, что Патернус отреагировал так же. Коммод кивнул и повернулся к отцу, и на его лице отразилось скромное раскаяние.

«Прошу прощения, отец. Боюсь, здесь витает что-то, что мне не по душе».

Лусилла не пыталась извиниться, а просто отвела взгляд от брата и перевела его на двух мужчин перед ними.

«Очень хорошо. Если уж слушать рассказы о подвигах армии, какими бы захватывающими они ни были, я бы сначала хотел узнать, кто этот жалкий, волосатый, грязный солдат в промокшем плаще, учитывая, как легко его взгляд останавливается на прекрасных фигурах придворных дам».

Руфинус вздрогнул и почувствовал, что его ноги начали дрожать, когда он опустил взгляд в пол.

«Не унывай, сестра», — ответил Коммод с искренним чувством. «Разве ты не видишь, что этот человек устал, замерз и ранен, без сомнения, защищая нашу великую империю и сражаясь с квади, скрежещущими зубами?»

Рядом с ним Руфинус услышал, как Патернус глубоко вздохнул. Эти двое мужчин явно прервали разговор императорской семьи в неподходящий момент, когда страсти были на пределе. Ссора, должно быть, разгорелась очень быстро, учитывая, что Луцилла только что прибыла. Возможно, стоило дождаться утра, когда все отдохнут и проснутся.

«Прошу разрешения представить вам легионера Гнея Марция Рустия Руфина из Десятой Гемины, избранного мужа действия и героя Рима».

Глаза Аврелия заблестели, и на его бледных щеках появился румянец, когда Руфин отчаянно пытался взглянуть на императора, не поднимая головы.

«В самом деле? Продолжайте».

Патерн прочистил горло. «Мой господин Цезарь, этот человек в одиночку спас мне жизнь и жизни нескольких преторианских кавалеристов. Он оттолкнул меня с пути стрел затаившихся лучников квади и, как мне кажется, сам убил пятерых из десяти нападавших. Всё это, я почти уверен, он сделал, не зная, кого именно спасает. Такая бескорыстная храбрость заслуживает признания, Цезарь».

«В самом деле», — повторил император, и лукавая улыбка тронула уголки его губ. «Имя Рустия давно не произносилось при дворе. Наверняка ещё до моего правления. Интересно, где же скрывалась семья все эти годы, выращивая новую расу героев?»

Невольно Рустий поднял взгляд на испытующий взгляд императора и тут же отвёл его, но тут же обнаружил, что Патерн смотрит на него с удивлением. Префект вдруг засомневался. Неужели его новая фигура не соответствует его ожиданиям? Руфину следовало ожидать, что Аврелий вспомнит события, сопровождавшие изгнание Рустиев; он сам тогда был при дворе, будучи молодым человеком, наследником Антонина.

Он боролся с желанием обратиться к императору напрямую, защищая себя и Патерна, когда Аврелий улыбнулся и отмахнулся от этого вопроса рукой. «Очень хорошо. Значит, герой в битве? Ты уже подумал о достойной награде, Патерн?»

Префект кивнул.

«Мне показалось, что фалеры — слишком маленькое подношение, но корона — явно слишком много. Я подумал, может быть, фалеры, которые сам император вручил перед армией?»

Марк Аврелий откинулся на спинку дивана.

«Пышность и церемонии всегда полезны для морального духа солдат. Это хорошая мысль, Патерн. Конечно, нам придётся дождаться возвращения остальной армии в гарнизон. Тогда же будут вручены и другие награды».

Глаза Руфина расширились, он уставился в пол. Награды, подаренные императором, были поистине редкостью. Ему неделями не придётся платить за выпивку среди своей свиты.

Лусилла резко подняла взгляд, и на ее лице мелькнуло что-то похожее на надежду.

«Если варвары будут окончательно разгромлены, нам следует вернуться в Рим, отец. Ты сможешь войти с триумфом и наградить перед народом столько героев войны, сколько пожелаешь».

Аврелий повернулся к Луцилле. Со своего места Руфин не мог видеть лицо императора, но заметил, как Луцилла вздрогнула.

«Отец, — добавила она, защищаясь, — нам пора возвращаться в Рим. Этот холодный, влажный воздух никому из нас не идёт на пользу. Ты болеешь уже несколько месяцев, и твоя грудь…»

Она снова вздрогнула.

Коммод отпустил спинку стула, на который опирался, и обошел его, чтобы сесть рядом с потрясающей блондинкой. Их мимолетный взгляд породил в голове Руфина целый ряд новых вопросов, но он отмахнулся от них. Его место здесь, посреди, казалось бы, семейного спора, заключалось в том, чтобы стоять тихо и не мешать.

«Отец, — примирительно сказал Коммод, — ты знаешь, как редко бывает, чтобы мы с моей дорогой сестрой были в согласии, но в данном случае она права. Твое здоровье ухудшается в такой обстановке. Нам пора возвращаться в Рим, как только закончим все текущие дела. Твои легаты и гражданские администраторы могут взять на себя задачу превращения этого места в провинцию».

Император обратил взор на сына, и Руфин заметил, как смягчились его черты.

«Старику приятно видеть, как дети так заботятся о его благополучии. Однако я уже принял решение. Мы останемся здесь на всё лето, чтобы уладить этот вопрос и вернуться в Рим до наступления зимы. Отказаться от наших новых завоеваний так скоро означало бы спровоцировать новый мятеж».

Патернус многозначительно прочистил горло, а император поднял взгляд и улыбнулся.

«Видите, как наши семейные дела заставляют этих храбрых солдат чувствовать себя некомфортно».

Префект выпрямился. «Тогда фалер, Цезарь?» — предложил он, возвращая разговор к первоначальной теме. «Чтобы представить его легионам в Виндобоне?»

Коммод энергично вскочил с ложа и подошёл к двум солдатам. Руфин, явно испытывавший неловкость от опущенных глаз, заметил, что молодой соправитель стоит менее чем в футе от него.

«Посмотри на меня, легионер Руфин».

Голос не был ни резким, ни гневным, хотя в нём слышалась сталь, которой он ещё не слышал от этого чудаковатого юноши. Прежде чем он успел опомниться, Руфин в ответ поднял взгляд, прямо в пронзительные серо-голубые глаза Коммода.

«Этот человек — лев, отец, а не павлин. Украшения, конечно, красивые, но вряд ли они удовлетворят льва».

Руфинус моргнул, и человек перед ним ухмыльнулся.

«Что ты думаешь о фалерах, легионер Руфин?»

Его рот внезапно пересох настолько, что, даже если бы он знал, что сказать, ему было бы очень трудно это сделать. Вместо этого он открыл рот, и из него вырвался хриплый, скрипучий звук. Улыбка Коммода стала шире.

«Этот человек заслуживает большего, чем фалер. Посмотрите на него! Он затерялся в стене щитов когорты. Человек, который прорвался сквозь засаду и в одиночку убил пятерых, всего через несколько мгновений после, без сомнения, упорного сражения на передовой в крупном сражении».

Руфин чувствовал напряжение в стоявшем рядом префекте претория. Эта новая ценная фигура в большой игре рисковала быть захваченной другим игроком. Его взгляд скользнул за плечо Коммода и упал на императора, который пристально наблюдал за ним. Старик приподнялся на локте.

«Что ты задумал, сын мой?»

Коммод обратил свою озорную, сияющую улыбку на отца.

«Что ещё, как не возвести его в преторианцы? Я уверен, что Патерн сможет найти ему хорошее применение. Увеличение жалованья и льгот — более достойная награда, чем пустые безделушки». Он повернулся к Руфину и нахмурился. «Кроме того, мне кажется, мне нравится идея иметь этого человека в нашей гвардии, где его таланты не будут пропадать даром».