Он полдюжины раз тушил огонь и босиком мерил шагами пол библиотеки, проверяя, насколько он прогрет. Хотя результаты немного варьировались в зависимости от температуры воздуха в комнате и погодных условий, обычно требовалось почти полчаса, чтобы пол заметно остыл, а если комнату уже давно прогревали, то и температура повышалась.

Полчаса — это всё, на что он мог рассчитывать. Вероятно, обитатели императорского триклиния были в обуви и поэтому не сразу заметили разницу в жаре, но, опять же, на это он вряд ли мог рассчитывать.

Учитывая относительную разницу в площади двух комнат, он подсчитал, что огонь под триклинием мог гореть не более четверти часа, прежде чем обитатели помещения начали замечать падение температуры. Возможно, меньше четверти часа, если перестраховаться.

Затем началась вторая фаза эксперимента: насколько быстро начнётся распространение тепла после того, как он закончит. Древесина, как он, очевидно, и ожидал, разгоралась слишком долго, независимо от того, насколько сухой и высушенной она была. Добавление соломенной ваты ускорило процесс, но только когда он случайно пролил масло из лампы на кучу, он понял, что керосин – это решение проблемы быстрого возгорания.

Наконец он был удовлетворён. Если материалы были готовы заранее, он мог потушить пламя, подождать двести ударов сердца, пока туннели не очистятся от удушливых, ядовитых паров, а затем поспешить по узкому проходу в камеру. Затем ему предстояло отсчитать пятьсот ударов, после чего он должен был вернуться к печи и поджечь новую кучу дров, подталкивая их на место длинным железным инструментом. Всего семьсот ударов между тушением и поджиганием следующей кучи, что давало ещё двести ударов, чтобы жар достиг гипокауста.

Меньше четверти часа, без права на ошибку.

Во время этих собраний гостей неизменно запирали на вечер в триклинии, где им подавали ужин, вино и закуски не переставали поступать, и они поздно возвращались в свои комнаты. Пятьсот ударов сердца – целая ночь потенциально полезной беседы! Конечно, если бы заговор не осуществился в ближайшее время, могли бы появиться другие возможности повторить и даже усовершенствовать этот процесс подслушивания.

Но всё равно: пятьсот тактов целого вечера.

Второй задачей было определить время для вечера в целом. Учитывая, что целая ночь была посвящена заговорам, когда лучше всего подслушивать? Он долго и упорно размышлял и начал наблюдать за разговорами на вилле в течение нескольких дней: от знати до рабов, от гневных тирад до любовных свиданий. И за эти дни у него вырисовалась закономерность, которая, похоже, стала общей тенденцией в разговорном процессе; закономерность, которая могла дать ему необходимое преимущество.

Люди знакомились и обменивались короткими любезностями. Иногда встреча заканчивалась этой бессмысленной болтовней. Но в нормальных беседах за этим следовал второй, более обстоятельный обмен фразами — возможно, расспросы о третьем лице или о планах собеседника.

Затем: суть разговора, прошедшего в формате вопросов и ответов. Именно тогда принимались важные решения, обменивались важной информацией и задавались важные вопросы.

В конце концов, все это начинало скатываться к повторению фраз и тривиальных комментариев, и в конце концов один или несколько собеседников решали, что все, что можно было сказать, уже сказано, и встреча заканчивалась.

Его наставник по риторике в Испании похвалил бы его за внимание к речевым привычкам других, и он был благодарен чтению греческих философов за убеждение, что люди – существа привычек, которые универсальны и трудно поддаются изменению. Более того, те, кого он подслушивал и кому хотелось сказать что-то личное, следовали той же схеме, но более определённо, убеждаясь, что они одни и не услышаны, прежде чем пуститься в рассуждения о проблемах личной жизни или о пустых кошельках.

Он выделил бы пятьсот тактов с момента появления заговорщиков, чтобы они обменялись первыми любезностями. Затем настало бы время ему послушать.

Ему потребовалось немало тонкостей, чтобы всё организовать в день прибытия гостей, и он внимательно наблюдал за всеми, чтобы быть готовым к необходимости. Его удивило и обеспокоило отсутствие молодого Квинтиана среди них. На данном этапе всё могло быть важным, но он не мог позволить себе менять свои планы и ждать молодого человека, если тот опоздает.

Руфинус, умудрившись не быть на дежурстве, наблюдал, как гости собираются вместе и готовы переместиться в личные покои, а затем помчался к ограде дворцовых садов, высматривая рабов, входящих и выходящих из туннеля. Печь разжигали за час до использования и подбрасывали дрова каждые полчаса, что ещё больше регулировало время Руфинуса.

Он ждал за оливковым деревом, пока раб вбегал и подбрасывал в огонь свежие поленья, улыбаясь, когда тот вернулся в главный комплекс. Затем он бросился к низинке, где спрятал тачку с дровами, вату и небольшой кувшин с маслом. Собрав вещи, он поспешил к туннелю и скрылся внутри как раз перед тем, как из-за угла появился дежурный стражник, лениво поигрывая кинжалом.

Меньше ста ударов сердца потребовалось, чтобы зажечь лампу, добраться до печи и опрокинуть ведро с песком на огонь, подсыпав рядом свежий песок. От волнения пульс участился настолько, что он больше не мог использовать сердцебиение для измерения времени, а полагался на чёткий счёт.

По его прикидкам, Лусилла и её гости находились в комнате уже восемьсот тактов. Дольше, чем он предполагал, но, по крайней мере, они уже обменялись первыми любезностями. Оставалось лишь надеяться, что он не пропустил самое важное.

Сделав глубокий вдох и прищурившись, он отодвинул с дороги раскаленные черные балки металлическим штырем и помчался по узкому отапливаемому коридору, задевая плечами горячие стены и собирая свежую сажу.

Наконец, с благодарностью, он вышел в камеру гипокауста. Вокруг него позвякивали плитка и кирпичная кладка, а шипение свежего воздуха, проходящего через систему и разгоняющего дым, было настоящим бальзамом, учитывая удушающую жару камеры.

Пот струился по его лбу, принося с собой ручейки чёрной пыли, которая щипала глаза и промочила лицо и шею. Пока он мог вернуться к своему дереву, ему пригодилась бы миска с водой и чистая одежда, которую он оставил там вчера в промасленном плаще.

Сосредоточившись, он внимательно прислушивался к звукам голосов, прорезавшим порывы ветра и звон камня, смаргивая запотевший от сажи пот со своих глаз и хлопая руками, насколько это было возможно в сгорбленной, тесной обстановке, чтобы обеспечить доступ воздуха к теплым, влажным подмышкам.

«Мне не нравится твой выбор, вот и всё, что я хочу сказать», — голос звучал раздражённо и по-женски. Дочь Лусиллы, очевидно.

«Тогда хорошо, что тебе не дали выбора», — раздраженно бросила Лусилла. Возможно, стресс от этой ситуации всё же на неё повлиял?

«Уединённое место, возможно, было бы разумнее?» — вмешался мужской голос. «Я понимаю, что нужно сделать из этого события зрелище, и вы, конечно, шоумен… — шоумен… но в амфитеатре его будет сопровождать вся преторианская гвардия. Вы уверены, что хотите пожертвовать удобством ради смысла?»

Это был Анниан, двоюродный брат Луциллы, и голос его звучал нервно. Как и следовало ожидать, мрачно подумал Руфин, стиснув зубы.

«Переннис повсюду окружает моего брата своими собаками, даже в туалетах. Нигде не бывает легко. Префект что-то подозревает, иначе он бы не стал организовывать проникновение фрументария».

«Я думал, только император может командовать своими агентами?»

«Теоретически это верно, Анния, но ты же знаешь нашего брата. Он, должно быть, передал власть одному из своих префектов, а Переннис — его любимчик». Последовала пауза, и Руфин представил, как Луцилла повернулась, чтобы охватить всех гостей широким жестом, как это делают великие ораторы.

«Коммод проигнорировал всё, к чему должен был приложить руку. Его полководцы укрепляют границы Британии, изо всех сил пытаясь сдержать варваров, которые ни за что не осмелились бы двинуться на юг при моём отце. Его казначей занимается непосильными выплатами, которые не дают нашим недавно побеждённым врагам-маркоманнам вновь поднять мятеж и свести на нет успехи двух десятилетий войны», – прорычала она. «Переннис, Саотер и Клеандр контролируют всё остальное. Всё, что наш дорогой брат делал последние полгода, – это играл в мечника, напивался и устраивал грандиозные игры для Агоналии, продуманные до мельчайших деталей. Вполне закономерно, что его правление на этом и закончится».

Сердце Руфина участилось. До первого фестиваля Агоналии оставалось всего два дня!

Разговоры о грандиозных играх в амфитеатре Флавиев шли неделями. Со всего света привозили самых диковинных и впечатляющих животных: слонов из Индии, однорогих чудовищ и лошадей с вытянутыми шеями из стран к югу от Африки, медведей и волков из Германии. Всех гладиаторов, которых можно было купить у торговцев от Лузитании до Сирии, от Британии до Карфагена, привезли в Рим… некоторые из них теперь патрулировали территорию у этого самого туннеля. Говорили, что это будут самые грандиозные игры со времён Тита Флавия, когда амфитеатр был освящен.

Два дня!

Ему нужно было добраться до Патерна и Перенниса и сообщить им. Местом действия был, очевидно, большой амфитеатр в самом сердце города. Теперь он знал, когда произойдет нападение, где оно произойдет и кто должен нанести удар. Его задача вряд ли могла быть выполнена более тщательно. И всё же, поскольку оставалось ещё двести ударов, имело смысл прислушаться и посмотреть, не появится ли что-нибудь ещё важное.

— Квинтиан справится с этой задачей? Опять Анниан.

«Он уже в городе и разведывал амфитеатр во время подготовки. Он знает, что делать: это должен быть смертельный удар, поэтому он неделями практиковался на дешёвых рабах в поместье близ Тускула, и я поручил ему подготовку бывшим солдатам. Он готов».

«А если гвардия будет так плотна вокруг Коммода, что Квинтиан не сможет приблизиться?»

Руфин кивнул. Так и будет, как только он поговорит с префектами. В голосе Луциллы послышались нотки нетерпения, словно ей надоело объяснять всё тупице. «Мы уже дюжину раз это обсуждали, Анниан».

«Нет, Луцилла. Мы договорились о месте, но ты навязала нам это. Мы договорились о том, как это будет сделано, но ты, в лучшем случае, уклонилась от ответа на вопрос о том, как Квинциан должен пробраться мимо преторианцев, которые наводнят это место».

Руфин почти слышал, как императрица скрежещет зубами. «Я не уклонялась от ответа, Анниан. Квинтиан всегда присутствовал на наших встречах. Возможно, он всей душой предан делу, но он ещё молод и впечатлителен. Я старался оградить его от любых потенциальных проблем и сомнений. Мы не можем позволить ему усомниться в своих способностях, иначе всё будет потеряно. То, что ты считаешь уклончивостью, на самом деле — внимание к деталям».

«Так расскажи нам теперь, как он собирается пройти мимо охраны. Время почти настало!»

«Это простое совпадение времени и места. Я бы предпочёл, чтобы юноша вонзил себе нож в сердце перед всей толпой, но это невозможно из-за тех самых преторианцев, которые терзают ваши мысли. Поэтому нам придётся разобраться с Коммодом до того, как он доберётся до внутренних помещений. Император всегда входит в амфитеатр через северный вход, как того требует традиция, поэтому мы знаем, где он будет. Арка и проход за ней во внутренние помещения имеют ширину четырнадцати футов… возможно, чуть меньше. Учитывая, что никто не рискнёт задеть императора, в этом коридоре просто нет места, чтобы преторианцы могли выстроиться по краям, не рискуя помешать торжественному выходу моего брата».

Послышался гул понимания.

Вместо этого гвардия будет удерживать толпу подальше от коридора, за барьерами на внутренних перекрёстках. Они будут полностью зачищать входной коридор; он будет проходить через него и через все остальные внутренние проходы, через которые он будет проходить к своему месту. Толпу будет сдерживать шеренга из людей как минимум в два ряда, но проход будет для него свободен. Единственными, кто будет рядом, будут его льстивые дружки, о которых я не беспокоюсь, и, возможно, Переннис, который будет сзади, за «советниками».

Она умудрилась вложить столько презрения в слово «советники», что Руфин не мог не быть впечатлён её пылкостью. Она искренне верила, что поступает правильно, но независимо от того, верила ли она в свою правоту или нет, это не оправдывало измены императору.

Ее голос был сильным и ясным, полным уверенности, когда она продолжила.

«В амфитеатре будет две тысячи гвардейцев, но в тех туннелях, которые ведут от входа к его трону, у Квинтиана будет необходимое ему пространство».

Руфинус кивнул. Не только место, но и весь план был раскрыт ему. Патернус и Переннис успеют предотвратить нападение заблаговременно, арестовав виновных до начала игр, но он также мог бы рассказать им все подробности заговора.

Более того, он знал, кто присутствовал на встрече и находился в комнате. Само их присутствие осуждало их. Всё было довольно аккуратно связано: он знал имена заговорщиков, время и место покушения, даже способ и владельца клинка.

Мысли Руфина лихорадочно метались. Времени было мало, и нужно было добраться до Кастра Претория, чтобы предупредить всех. Он на мгновение задумался, какое место Помпейан занимает в планах Луциллы? Ожидалось ли, что он отойдет на второй план, как отец следующего императора, возможно, в добровольной ссылке на Капрею, или Луцилла найдет способ убрать его со сцены, как только придет к власти?

Его посетила неприятная мысль: как только отсутствие Руфина станет известно, они узнают, что их план раскрыт, и всё рухнет. Придётся придумать какой-то способ незаметно покинуть виллу. Возможно, Помпейан сможет ему помочь? Возможно, он даже сможет увезти сирийца в безопасное место. Может быть, отправиться на охоту? Или посетить Тибур? Конечно, от него не ожидалось, что он будет сопровождать Луциллу в амфитеатр.