Что-то мелькнуло в ее глазах и тут же исчезло, сменившись понимающей улыбкой, которая, по ощущению Руфинуса, была столь же реальной, как свинцово-белая бледность ее лица.

«Фэстор рассказал мне твою историю, как она есть. Но расскажи мне больше. Расскажи мне о своей семье. Расскажи мне о своём доме и о том, что привело тебя в легионы».

Руфинус нахмурился, не понимая, что происходит.

«Я не дурак, Марций. Я знаком с вашим кланом. Я знал членов рода Марциев в Риме, по крайней мере, трёх ветвей. Простого «Гней Марций» может быть достаточно для тех, кто в низших кругах. Но для меня это имя означает отсутствие семьи, и я знаю почему. Фестор и Веттий оба очень высоко рекомендовали вас как человека, которого можно поставить во главе моего дворца, что повысит вас до командного положения среди ваших сверстников. Я редко опровергаю их мнение, даже высказанное по отдельности, но когда они сходятся во мнении о ценности человека, было бы глупо упускать такую возможность». Она прищурилась. «Но человеку, который хранит от меня секреты, нельзя доверять, какими бы ни были его мотивы. Я добьюсь вашей полной откровенности, или я заставлю вас раскрыться, если вы понимаете, о чём я».

Руфин почувствовал, что у него пересохло в горле. За всё это время ему ни разу не пришло в голову, что кто-то может быть знаком с представителями его рода. Хотя ветвь Марциев, принадлежавшая Рустиям, рассорилась с Антонином и покинула Рим, отправившись в дальние края, позор, связанный с этим именем, не распространился на другие ветви Марциев.

И вот теперь ему внезапно предоставили три варианта выбора.

Он мог и дальше молчать, и тогда, не сомневаясь, Лусилла исполнит свою угрозу, распоров его от шеи до яиц и отдав на растерзание воронам. Или же он мог сочинить байку об усыновлениях и сомнительных историях, которые отнесут его на периферию семьи дальних родственников, подтверждение или опровержение которых займёт месяцы, а то и годы. Но такой обман был сопряжен с серьёзными рисками. Если Лусилла не поддалась обману, упомянув фамилию, и знала многих его более знатных дальних родственников, она вряд ли поддастся на очередную выдумку.

Или он мог бы рассказать ей правду. Конечно, не всю правду, а разумную историю, построенную на её фундаментальных элементах, опустив такие обличающие моменты, как Патерн, Переннис и его пребывание в преторианцах.

'Хорошо?'

Руфинус пристально посмотрел на неё, как он надеялся, серьёзным взглядом. В глубине души он всё ещё чувствовал себя неправым, лгая и обманывая, даже женщину, подозреваемую в заговоре против императора. Чем глубже его затягивало течение на вилле, тем больше правда ускользала от него и всплывала на поверхность высоко над головой, недосягаемая, хотя, надеюсь, не навсегда.

Ничего не поделаешь, остается только погружаться еще глубже и надеяться.

«Хорошо, ваше величество. Меня зовут Гней Марций Рустий». Простая ложь, совершённая путём умолчания. Ложь, которая меньше всего оскорбляла его чувства.

Луцилла слегка повернула голову и прищурилась, словно разглядывая что-то за левым плечом. Руфин почувствовал себя неловко. Неужели он её недооценил? Возможно, она помнит Рустия, представленного в Виндобоне, одетого в кровь и расчленёнку, хотя в тот момент её внимание, казалось, было больше сосредоточено на споре с братом.

«Знакомо», — наконец произнесла она, — «хотя сейчас я не могу понять почему. Объясните, почему ваше имя так много мне напоминает?»

Руфинус нервно сглотнул.

«Мой отец, Публий Марций Русций, чуть больше двадцати лет назад произвёл в Риме фурор, который едва не перерос в бунт и угрожал божественному Антонину. Это имя известно в высших кругах, сударыня. Именно поэтому я стараюсь не произносить его публично».

Луцилла нахмурилась ещё сильнее. «Рустий. Да. Я помню это. Я только что вышла замуж, и мы с отцом были в Риме, выбирая подходящих мужей». Она резко подняла взгляд. «Дело Иуды! Твой отец назвал божественного Антония «грязным евреем», если я правильно помню?

По её лицу скользнула лукавая улыбка, не имевшая ничего общего с юмором. Руфинус снова сглотнул и опустил глаза.

«Я полагаю, Ваше Величество, что это может быть грубой перефразировкой, сделанной кем-то, кто не присутствовал на мероприятии. Мой отец утверждает, что никогда ничего подобного не говорил, но он открыто выступал против дружбы императора с раввином Иудой. Он считал неподобающим для римского императора общаться с человеком, который открыто отрицал наших богов и проповедовал то же самое своему народу. Справедливости ради, рискуя собой и несмотря на то, что мы с отцом редко можем даже говорить вежливо, я не могу сказать, что полностью не согласен».

Лусилла покачала головой. «Ты ведь ещё не родился, когда бунт подавили ещё до его начала?»

«Нет, госпожа. Божественный император был занят подписанием указов о проскрипциях против моей семьи, когда болезнь отняла его у нас. Некоторое количество Рустиев уже нашли свой конец на преторианском клинке, прежде чем ваш божественный отец взошёл на престол и отрёкся от проскрипций. Мой отец отплыл в Испанию вместе с моим братом, а их земли были включены в императорские парки. Полагаю, один из вольноотпущенников императора теперь занимает наш дом в Риме».

И снова на лице Лусиллы появилась та же лукавая улыбка, она отступила назад и оглядела его с ног до головы.

«Мой отец, возможно, был более дальновиден, чем я думала. Связь Антонина с этим раввином , — она выплюнула это слово почти как проклятие, — была совершенно неуместна. Антонин был мягким. Мой отец — менее, но всё ещё склонен к романтизму. Риму нужен сильный правитель, вроде Траяна или Веспасиана».

Руфин задумчиво кивнул. «Сильный… и мудрый», — добавил он. Внезапно он моргнул, осознав, что невольно высказал свои мысли вслух, вместо того чтобы сохранить их в тайне. Глаза Лусиллы снова сузились до щёлок.

«Мудрость. Да, и мудрость тоже». Она выпрямилась. «Значит, потомки Рустиев возвращаются в Рим, чтобы… для чего? Чтобы восстановить честь семьи? Трудно это сделать, скрываясь под вымышленными именами».

Руфин глубоко вздохнул. «Только я, ваше величество. Мой брат погиб на охоте несколько лет назад. Я покинул Испанию, чтобы найти себе военную службу, но обстоятельства сложились так, что мне это не удалось, и я оказался в Лациуме наёмником».

«Однако нам повезло».

Она снова нахмурилась, а затем повернулась к своему расписному камергеру и кивнула. «Чувствую, ты хорошо послужишь здесь, Рустиус. Тебе не нужно отрекаться от своего имени перед нами; я не та женщина, чтобы затаить обиду на давно умерших людей».

Она вернулась к своему трону и села, устраиваясь поудобнее на подушках.

«Я поговорю с Фестором и Веттием. Тебе будут поручены восемь человек, и ты будешь отвечать за безопасность моего дворца. Я рассчитываю на твою полную и безоговорочную преданность, как ты, уверен, понимаешь».

Сердце Руфина переполнилось радостью. Несмотря на все эти ухищрения, трудно было не гордиться успехом, особенно когда ему разрешили открыто использовать проклятую фамилию. Он почтительно поклонился.

Лусилла ещё раз оглядела его с ног до головы. «И закажи себе новую одежду и доспехи. Я не хочу смотреть, как ты расхаживаешь по дворцу походкой павлина в одежде бродяги».

Руфин почувствовал, как краска приливает к его щекам, и опустил лицо, чтобы скрыть это.

«А теперь иди и приготовься. Ты продолжишь выполнять поручения, которые тебе даст Веттиус, пока капитан не вернётся с моими новыми людьми, а затем мы рассмотрим твою новую роль».

Руфинус поклонился, выпрямился, резко развернулся и вышел из комнаты с высоко поднятой головой. Это был момент непривычной гордости, лишь слегка омраченный тем, что его ботинок заскользил по гладкому мраморному полу, и он чуть не упал лицом вперед на двери.

Придя в себя после порывистого движения, вызвавшего смешки в тронном зале, Руфинус толкнул дверь и проскочил внутрь, прежде чем его румянец успел стать заметным. Дверь захлопнулась за ним, и он толкнул её до последнего щелчка. Охранявший дверь ветеран стоял в стороне, расслабленно прислонившись к стене.

«Ты в порядке, Марций?»

«Да. Почему?»

«Ты ярко-красный».

Руфинус хмыкнул, и его плечи слегка опустились. «Жаль, что я сейчас не на дежурстве», — с чувством сказал он. «Мне бы не помешал крепкий напиток».

Другой мужчина ухмыльнулся: «Я уйду через пятнадцать. Я принесу его вам».

'Спасибо.'

Отвернувшись, он прошёл по коридору мимо виллы на воде, кивнув патрулирующему там стражнику, и вошёл во двор, отделявший библиотеки-близнецы от дворца. Его колоннада отражала утреннее солнце от ослепительно белых мраморных колонн и расписных стен, а декоративный сад в центре был ухоженным и идеальным. Но самое прекрасное: он был совершенно безлюдным.

Руфин, всё ещё шагая с высоко поднятой головой и прямой спиной, огляделся по сторонам и, заметив своё одиночество, прислонился к стене и шумно вздохнул. Это был вызов, которого он не ожидал и к которому не был готов. С лёгкой волной грусти он осознал, что по необходимости становится искусным лжецом, и этот факт был ему ненавистен.

Ему нужно было подумать. К счастью, патрулирование сада Печиле с его декоративными прудами и аллеями деревьев было идеальной возможностью собраться с мыслями о последних событиях. Он понял, что мог бы пройти сквозь круглую колоннаду виллы на воде и направиться прямо в сад, но мысли его блуждали, когда он выходил из комнаты, и он автоматически выбрал тот же путь, которым и пришел. Теперь ему предстояло пройти через террасу библиотеки и пересечь склон, ведущий к прекрасному саду.

Звук шагов, эхом доносившийся из коридора, из которого он только что вышел, заставил его выпрямиться, и он расправил плечи, собираясь двинуться дальше, но тут понял, что это не кованые шаги охранника, а лёгкое шлёпанье женских сандалий по полу из мрамора и стекла, напоминающему «opus sectile». Звонкий женский смех вызвал дрожь в его спине.

Сенова.

В дверном проёме появилось захватывающее дух сливочное лицо британской рабыни, обрамлённое элегантно уложенными соболиными волосами. Уголки её губ приподнялись в лёгкой улыбке. Рядом с ней, рассказывая какую-то занимательную историю, шла другая рабыня из зала совета. Её угольно-чёрные волосы спадали на плечи, и, судя по всему, недавно были туго завиты на макушке. Карие глаза были лишь на несколько оттенков светлее её загорелой кожи.

Отойдя от стены и попытавшись изобразить на лице расслабленную улыбку, он прочистил горло.

Обе женщины вскрикнули и от неожиданности отшатнулись от него, а Сенова на мгновение оторвалась от пола.

«Прошу прощения, дамы».

Сенова прищурилась, выпрямляясь, и в её глазах промелькнуло раздражение. «Что ты делаешь, прячешься в тенях и бросаешься на женщин? Неужели Фэстор перестал приводить шлюх для своих людей?»

Руфинус почувствовал, как его раздражение растет одновременно с румянцем, прилившим к его щекам, и, что еще хуже, когда он попытался что-то ответить, то обнаружил, что у него пересохло во рту, и все, что он смог издать, — это странный хрип.

Смуглая девушка одарила его озорной улыбкой.

«Нет», — наконец выдавил он хриплым голосом. «Хотя на самом деле Фэстор перестал принимать таких женщин, считая их угрозой безопасности».

Он понял, насколько идиотски это прозвучало, резко парируя саркастическую шутку. «Но…» — он на мгновение запнулся и почувствовал, как краска заливает его лицо. Вздохнув, он опустил плечи, признавая поражение. «Я поправлялся. Всё это стало для меня небольшим шоком».

Сенова кивнула, и на её лице вместо раздражённой улыбки появилось выражение спокойного понимания. «В это можно поверить, учитывая ваш талант хранить секреты».

Руфин почувствовал, как сердце его забилось чаще, а холодная волна коснулась волос на руках, заставив их выпрямиться. Он не видел эту опьяняющую, чудесную женщину неделями, а то и месяцами, если не считать мимолетной встречи на траве, и другие, более близкие события вытеснили её из его мыслей. Только сейчас, стоя лицом к лицу с ней, он вспомнил, как много она о нём знала. Одно её слово в зале совета могло бы привести к распятию его в течение часа.

«Расслабься, Гней Марций… Рустий, да? Теперь у тебя больше нет таких забот». Она подмигнула ему так, чтобы скрыть этот жест от другой девушки, и Руфин почувствовал, как его пульс замедлился и стал ровнее.

«Может, ты пойдёшь с нами?» — спросила другая девушка, и что-то в её голосе заставило Руфинуса обратить на неё взгляд, с сожалением оторвав его от серых глаз Сеновы. Вторая рабыня мило улыбнулась, её глаза мило прищурились.

«Конечно», — ровным голосом ответил он. «Мне нужно патрулировать Печиль, так что по дороге я высажу вас обоих в казарме».

«Спасибо, но я еду только к входному комплексу. Высади меня там, прежде чем пойдёшь в покои с Сеновой».

На её лице мелькнула понимающая улыбка, и Руфинус резко обернулся, чтобы взглянуть на бледнокожую высокую рабыню, но тут же увидел, как она бросила на свою спутницу быстрый, укоризненный взгляд. Его сердце воспарило от этого маленького, нечаянного признания.

«Пойдем», — сказал он, и его голос слегка дрогнул, когда они шли.

Конечно, это был самый длинный путь в сад Печиле, но ему нужно было время, чтобы прийти в себя после беседы. Проходя мимо казарм, Руфин взглянул на здание, размышляя, не переведут ли его, новоиспечённого младшего офицера, туда ли? Переведёт ли Фестор его в Преторий? Вполне возможно, особенно учитывая отъезд Диса и предстоящий приток новых людей. Или, возможно, его даже переведут во дворец, учитывая его новую роль?

Безопасность императрицы. Это было бы предметом великой гордости, если бы не тот факт, что он воплощал в себе именно то, чему был призван противостоять: безопасность императора была его приоритетом.

Его блуждающий взгляд упал на другую рабыню, когда они шли, и он заметил, как она нервно оглядывала территорию виллы, когда думала, что на неё никто не смотрит. Любопытно.