Сердце его ёкнуло, когда он заметил этот фрагмент. Один-единственный клочок пергамента остался необугленным. Он упал во влажный след, и мутная жидкость сохранила уголок. Сердце Руфинуса бешено колотилось, он подобрал клочок и, боясь, что его заметят, вышел в дверной проём, воспользовавшись и укрытием здания, и дневным светом.

Содержание записки было почти невозможно разобрать из-за обгоревшего края и мокрой грязи на остальной части.

Он прищурился и нахмурился, поворачивая осколок снова и снова, поднося его то к свету, то к низу для наилучшего освещения.

«АНДЕ»

Что бы это могло значить? Это было не начало и не конец слова, остальное было совершенно неразборчиво. Руфинус стиснул зубы и сунул предмет в сумочку, чтобы потом изучить. День продолжал быть насыщенным событиями ещё долго после заката, и теперь в его пребывание здесь вплетались новые нити тайны.

Одно было ясно: Фастус был не тем, кем казался.

XV – Обвинения

ОСЕНЬ резко сменилась зимой.

Девять дней назад дожди, не переставая обрушиваться на равнины и холмы Лация, наконец прекратились, за исключением нескольких неудавшихся гроз и далекого гула, похожего на незаконченный спор. На смену им пришли пронзительно холодные ветры, дувшие с севера вдоль Апеннинских гор, и кристально чистое небо, предвещавшее ещё более ненастную погоду. Последние два утра вода в декоративных птичьих поилках замерзала, а с крыш зубчатыми рядами свисали сверкающие сосульки.

Руфин дрожал от нетерпения. Его задача на вилле была проста: найти информацию, которая могла бы предотвратить покушение на жизнь императора. Каждый новый восход солнца всёлял в него мысль о том, что сегодня может быть день кульминации заговора, и он, возможно, слишком поздно что-либо раскрыл.

Вооружённый подозрениями относительно Фаста, он наблюдал за ним последние дни осени, подмечая всё, что казалось ему странным или нехарактерным. Наконец, через неделю, он собрался с мыслями и отправился к Помпеяну за советом к бывшему полководцу. Руфин ожидал, что тот воспользуется откровением о том, что второй новый стражник не тот, за кого себя выдаёт, и целеустремлённо и решительно направит его к действию.

Вместо этого сирийский аристократ лишь покачал головой. «У тебя есть намёки и подозрения, мой мальчик. Они, конечно, странные и в какой-то мере указывают на тайное поведение, но вряд ли их достаточно, чтобы осудить человека. Если ты не сможешь предоставить веские доказательства, тебе понадобятся гораздо более косвенные улики, чтобы убедить кого-либо в правонарушении. Или тебе придётся манипулировать ими, чтобы они поверили тебе…» — задумчиво добавил он.

Руфину, опустившемуся от разочарования, посоветовали проявить терпение и собрать больше доказательств в поддержку его подозрений. Несмотря на то, что каждый день давал возможность опоздать, Помпейан был убеждён, что непосредственной опасности нет. С наступлением зимы император значительно реже будет выходить на открытое пространство, а вероятность того, что кто-либо предпримет попытку захвата дворца, по мнению Помпейана, была ничтожно мала.

Вскоре после этого появились новости о том, что племена Северной Британии сеют опустошение и осаждают форты и стены этой обширной провинции, что лишь укрепило уверенность генерала в том, что время не поджимает. Учитывая, что императору приходилось уделять внимание военным делам, его теперь редко видели без небольшой группы офицеров. К тому же, ни один потенциальный узурпатор не стал бы унаследовать недавно взбунтовавшуюся провинцию, когда полгода терпения могли бы восстановить империю.

По тайному мнению Руфина, добавление вооружённых офицеров к постоянной группе приспешников императора едва ли уменьшало потенциальную опасность, но он мало что мог с этим поделать. Конечно, он вряд ли мог отправить какую-либо информацию в Кастра Преторию через купца Константа, пока не получит что-то более конкретное, чем разрозненные подозрения, едва ли отдалённо напоминающие теорию заговора. Он мог только представить, как Патерн будет проклинать отсутствие связи, но рисковать, когда нечего сказать, вряд ли стоило.

И так недели шли и шли под дождем, а затем под ледяным ветром, а Руфинус, стиснув зубы, наблюдал, как проходил второй, а затем и третий месяц службы на вилле.

А потом, в начале этой морозной недели, Дис с ввалившимися глазами и его неизменные псы покинули виллу, отправившись на какое-то дело, неизвестное Руфинусу, но, по всей видимости, заставлявшее его и его проклятых зверей не появляться здесь ещё неделю, а то и больше. С исчезновением своего верного помощника капитан Фэстор был на пределе своих возможностей и сил, слишком занят, чтобы, как обычно, пристально следить за виллой.

Руфинус оказался в почти беспрецедентной степени свободы. Почти неделю он был уверен, что его «доказательства» против Фастуса были настолько убедительны, насколько это вообще возможно, хотя, насколько это убедит кого-то ещё, оставалось лишь гадать.

Его усиливающееся подозрение, что надпись «ANDE» на сгоревшем пергаменте, который он теперь хранил в кошельке, относилась к вольноотпущеннику и императорскому советнику Клеандру, поставило его в затруднительное положение. Если это действительно так, то Фаст стал бы ещё одним агентом, засланным сюда по поручению человека из кругов императорской власти, возможно, с той же миссией, что и Руфин.

Однако, чувствуя, что Клеандр гораздо менее достоин доверия, чем разъярённая змея, он меньше стремился хранить тайны Фаста и спокойнее относился к тому, что тот может попасть в беду. Тем не менее, выставить Фаста предателем вполне означало подписать ему смертный приговор, и кем бы ни был его хозяин, сам он, казалось, был достаточно невинен. Он обратился с этой проблемой к Помпеяну, который, как и ожидалось, пожал плечами и посоветовал ему использовать каждую фишку, которая ему дана в большой игре. Почему-то это не помогло решить этическую сторону проблемы.

Факт оставался фактом: даже получив свободу передвижения без бдительных псов Диса, собранные им улики против Фастуса были достаточно косвенными и бесполезными. Чем больше он думал об этом, тем больше его беспокоила собственная инертность. Каждый день, пока он ничего не делал, кроме как наблюдал, приближал его к этой большой встрече сановников – к смерти Коммода, и, возможно, у него не останется ничего, кроме сомнительной записки Фастуса. В конце концов, он сделал выбор, укрывшись от холода под сводами южного театра. Ему нужно было попытаться подняться на эту ступеньку, иначе всё могло пойти прахом. Ему нужен был кто-то достаточно доверчивый и подозрительный, чтобы внять его словам и проглотить их целиком. Воспоминания о реакции мажордома – Веттия – когда он узнал об этой встрече в банях, подсказывали, что он – тот, кто справится с этой задачей.

На следующее утро Руфин целеустремлённо вышел из казармы и глубоко вдохнул морозный утренний воздух. Следуя указаниям, которые он выработал на основе собственных наблюдений и обсуждений с Помпеяном плана виллы, и понимая, что скоро ему предстоит дежурство и его будут не хватать, он прошёл через арку, пересёк небольшую мощёную площадку, срезал путь по лужайке и прошёл мимо красочной клумбы.

В особенно ироничный момент он был занят поздравлениями с двумя месяцами без происшествий, когда его нога наткнулась на особенно толстый слой льда на наклонной каменной плите, отчего он покатился к стене перед собой. Выбросив руки, чтобы остановить движение, он поскользнулся и с глухим стуком ударился головой о камень.

Выпрямившись и потряся головой, чтобы прочистить мозги, он поднял руку и коснулся чувствительной точки на лбу. По крайней мере, рука осталась чистой, без крови. Посмотрев налево, он увидел свою цель и устремился к ней.

Почти незаметная дверь в простой стене легко открылась под его рукой, как и предсказывал полководец, открывая треугольный сад, окружённый изящным крытым портиком. Отсюда в разных направлениях вели двери, две из которых охранялись людьми, которых он знал в лицо; вход во дворец справа и дворцовые бани слева находились под бдительной охраной. Однако дверь впереди была открыта и манила, и Руфин направился к ней, стараясь не обращать внимания на любопытные взгляды стражников.

Приблизившись к двери в узком конце треугольника, он отступил в сторону, когда оттуда поспешно вышел слуга, несущий пачки пергамента, и помчался сквозь холодный воздух к дверям дворца, которые стражник послушно открыл перед ним.

Проходя через дверь в коридор, Руфин на мгновение задумался о целесообразности обращения с подозрениями к мажордому. Он мог представить себе, как отреагирует Фестор, узнав, что один из его людей замешан в предательстве, и всё дело будет передано главному слуге виллы. Однако другого выхода не было. Если Руфин хотел привлечь к себе внимание и подняться по служебной лестнице виллы, ему нужно было воспользоваться подозрительностью мажордома и надеяться, что Фестор потом не выместит на нём злость.

Короткий коридор вёл к ещё одной декоративной двери впереди, тоже охраняемой, и двум офисным дверям, по одной с каждой стороны. Сделав глубокий вдох, Руфинус пересёк комнату и постучал в левую дверь.

'Приходить.'

В последний момент убедившись, что кошелёк всё ещё висит на поясе, он открыл дверь и вошёл в кабинет Веттия, мажордома виллы. Смуглый мужчина поднял взгляд от стола, за которым продолжал царапать воск стилусом, не сводя глаз с посетителя. Его чёрные волосы и острая бородка были свеженапомажены.

«Делай быстрее или закрой дверь. Холодно».

Руфинус кивнул и с тихим щелчком закрыл портал, прежде чем шагнуть вперёд и встать напротив мужчины, впечатлённый тем, как тот продолжал писать, даже не взглянув на табличку, и как аккуратный ряд отметок даже не сдвинулся. «Ну?» — резко спросил мужчина. «Я занят, понимаешь…»

Руфин сглотнул.

«Я не был уверен, кому именно следует это сказать, мастер Веттий, но, учитывая характер того, что мне предстоит сказать, я посчитал, что это должны быть вы, а не капитан Фестор».

Писательство прекратилось, и мужчина нахмурился. «Выкладывай, солдат».

«Речь идёт об одном из охранников, сэр. Думаю, он может доставить неприятности».

«Причинение беспокойства охранникам — это дело капитана, а не мое».

Руфинус кивнул. «Обычно я бы согласился, сэр, но боюсь, среди нас завёлся шпион или предатель императрицы».

Предоставление леди Луцилле этого титула его раздражало, но сейчас пришло время изображать из себя преданную последовательницу, а в своих владениях она могла называть себя как угодно. «Предательница? У вас есть доказательства?»

«Только косвенные, сэр, но достаточно веские, чтобы быть чем-то большим, чем просто подозрение».

Веттий откинулся на спинку стула, указал на место напротив и сложил пальцы. Руфин почувствовал себя неловко. На мгновение повисла тишина, и мажордом бросил на него нетерпеливый взгляд.

«Что ж, сэр», — тихо сказал Руфин. «Это недавний наёмник, который присоединился одновременно со мной: Фаст. Он утверждал, что был солдатом вспомогательного войска, попавшим в тяжёлую ситуацию, и пришёл с Дунайского фронта через горы. У меня есть все основания полагать, что это неправда».

Веттий прищурился. «Человек может лгать о своём происхождении по многим причинам, которые не делают его предателем, но я всё равно сделаю тебе одолжение. Что ты видел?»

«Что ж, сэр, если этот человек был из вспомогательного подразделения, он бы лучше разбирался в оружии, доспехах и уходе за ними. Я сам служил в легионах и могу отличить солдата, будь то из вспомогательного подразделения. Этот человек, конечно, умеет размахивать мечом. Я видел его на тренировках, но это не выпады и блоки, как у солдата. Я бы сказал, он учился у частного учителя; то ли у гладиатора, то ли у уличного бойца. Но он не следил за своей кольчугой первые полторы недели после нашего прибытия, и она покрылась нелепой ржавчиной, прежде чем капитан велел ему засыпать её песком. Он, казалось, был удивлён. Солдат вспомогательного подразделения должен знать всё о необходимости предохранять доспехи от ржавчины. Он бы сразу взялся за дело, чтобы потом не тратиться на всю эту работу».

«Косвенные, как вы сказали. А есть ещё что-нибудь?»

«Намного больше, сэр. Подразделение, в котором он, по его словам, служил, похоже, перемещается между Первым и Вторым Бракаугусторумом, в зависимости от того, что он рассказывает. Однажды он рассказал мне анекдот о путешествии на юг, которое состоялось в Интерамнии, но при этом утверждает, что потерял своё снаряжение в Асизии. Я не вижу мыслимого маршрута с севера в Тибур, который проходил бы через оба, если только он не заблудился безнадёжно и не провёл несколько месяцев, скитаясь по Италии».

Веттий кивнул, и в его взгляде отразилось скорее скука, чем заинтересованность. Руфин почувствовал, как его сердце ёкнуло. Он терял контроль над собой.

«Всё это увлекательно, — ответил мажордом, подавляя зевок, — но мало кто вступает в частную наёмную армию без тёмного прошлого. То, что он выдумал ложную историю, неудивительно и уж точно не повод беспокоить меня, если капитан Фэстор доволен».

«Но это ещё не всё, сэр», — быстро сказал Руфинус. «Он утверждал, что не читает, но я видел, как он это делал. Руки у него мягкие, как у человека, не привыкшего к физическому труду. Я слышал, как он ругается по-гречески, когда думает, что никто не смотрит. Греческий , сэр!»

«Необычно, признаю, для необразованного солдата, но ты тратишь моё время впустую, приятель. У меня есть дела, и у тебя тоже, а теперь уходи».

Руфинус покачал головой и порылся в кошельке.

Веттий бросил на него раздраженный взгляд, но ничего не сказал, когда Руфин бросил на поверхность стола старый, выцветший, обугленный фрагмент пергамента.

«Скажи мне, где обычный бедный стражник мог раздобыть дорогой пергамент? Зачем он ему, если он не умеет ни читать, ни писать? Скажи мне, почему он читал его ночью один при свете факела, думая, что никто не видит? Скажи мне тогда, почему он сжёг его после прочтения, сохранив этот единственный клочок, который мне удалось спасти».