Он моргнул и сосредоточился. Гладкие, оливково-кожие ноги с трудом вырывались из его волосатых отростков. Слегка покраснев, Руфинус проследил взглядом до подола короткой серой туники, задравшейся на бедра девушки. Он резко поднял взгляд, чтобы сосредоточиться на её лице. Это была девушка, которую он раньше не видел. Хорошенькая, возможно, египтянка или арабка, с блестящими чёрными волосами и миндалевидными глазами. Не дотягивает до Сеновы, конечно, но явно красавица.

И вдруг она выпрямилась и вскочила на ноги.

«О Боже, нет!»

Она смотрела на кучу элегантной одежды, которую несла, накрытую непромокаемой простыней, теперь смятую и мокрую, лежащую кучами на полу, некоторые из которых были обмотаны вокруг грязных сапог Руфинуса.

«Вот чушь. Извините».

«Что ты делала , выбегала из подъездов, не глядя под ноги?» — рявкнула девушка, собирая промокшую одежду.

Руфинус возмутился: «Я смотрел , куда иду. Я просто не смотрел, куда идёшь ты !»

Наклонившись, он начал помогать ей собирать одежду, но рабыня выхватила её у него из рук и связала в кучу, сердито глядя на него. «Из-за твоей неуклюжести мне придётся делать всё это снова, и госпожа рассердится».

Руфинус закатил глаза. «Послушай, я же извинился. Это был несчастный случай, которого мы оба могли бы избежать, если бы проявили немного осторожности. А теперь перестань быть таким мелодраматичным и позволь мне помочь тебе донести это».

Он поднял женскую одежду, которую явно не следовало носить сверху, и она выхватила её у него из рук. «Возвращайся к своей работе, солдат, и оставь меня в покое».

Повернувшись спиной, она бросилась прочь, эффект от ее гнева был немного испорчен, поскольку через пять шагов она снова выронила половину кучи и ей пришлось остановиться, чтобы собрать их все.

Руфин смотрел ей вслед и вздохнул. Типично. Он был неуклюжим, или, по крайней мере, склонным к падениям и несчастным случаям, но это была не его вина, несмотря на её горячность. И теперь он был так же промок, как и в первый раз, когда пошёл в баню. Он мельком подумал о том, чтобы вернуться в баню и снова вытереться, но решил, что день явно выдался неудачным, и не стоит пытаться его как-то скрасить.

Мучительно хлюпая под дождем, он направился в казармы.

«Какая злая, высокомерная, невежественная ведьма», — пробормотал он про себя, выныривая из-под дождя в коридор. Его пребывание в банях сопровождалось последними отблесками дневного света, и он с некоторым облегчением покинул мрачный вечер и вступил в освещённый лампами мир дворца.

Несколько поворотов и дверей, и он оказался во дворе казармы, глядя вверх на деревянные лестницы и балконы, ведущие в отдельные спальни. Комната, которую он делил с другим новоприбывшим, Фастусом, и самым неуживчивым соседом по комнате стражника, мерцала тусклым светом, и, когда Руфинус поднял взгляд на открытую дверь, раздался раскатистый, оглушительный и на удивление долгий пердеж. Значит, Главк был в комнате. У этого человека были какие-то проблемы с пищеварением, из-за которых делить с ним комнату было одним из самых неприятных событий в жизни Руфинуса. В комнате постоянно пахло изнутри сапогом арабского наемника после долгого марша. Не проходило и четверти часа ночи без какого-нибудь тревожного булькающего звука, прерывистого пердежа или какого-то другого неопознанного звука.

Это было неприятно, и, не будь Главк одним из самых дружелюбных людей, которых Руфин встречал за последние годы, он, вероятно, уже убил бы его. К счастью, сегодня молодой стражник достаточно устал, чтобы проспать всё, что угодно.

Поднявшись по лестнице, он проскользнул в дверь и вошел в тускло освещенную комнату. Как и все комнаты в казарме, та, которую делили трое мужчин, была рассчитана на четверых и имела две двуспальные койки. Главк любезно согласился занять одну из верхних коек, полагая, что его теплые, пахучие выделения поднимутся и осядут на стропилах, а его товарищи, уснув под поднимающимся облаком, избегут худшего. Теория, возможно, и верная, но результат был едва заметен. Фаст, который, по-видимому, всю жизнь спал чутко, занял другую нижнюю койку, оставив пустующую верхнюю, оставив Руфина спать под булькающим и трубящим Главком.

Масляная лампа погасла, пламя её едва гасло. Очевидно, её зажгли какое-то время назад и оставили гореть. Руфин понятия не имел, почему, учитывая, что Главк крепко спал, издавая свой обычный ночной поток ужаса, а Фаст отсутствовал, хотя его одеяла были взъерошены. Должно быть, мужчина недавно вышел на ночную смену.

Стараясь не обращать внимания на неприятные звуки и запахи, Руфинус подошёл к своей койке и, взглянув на бледные ягодицы, торчащие из-под одеяла в четырёх футах над ним, с облегчением рухнул в постель. День начался скучно, но закончился слишком бурно, на взгляд Руфинуса, на удивление.

Сон пришел мгновенно и всепоглощающе.

Руфинус проснулся, тихонько всхрапнув, но рефлексы, отточенные за годы военной службы, подсказывали ему оставаться тихим и неподвижным. Он никак не мог понять, что его разбудило. Шум? Запах или порыв ветра? Возможно, даже то неприятное покалывание, которое появляется по позвоночнику, когда человек знает, что за ним наблюдают.

За исключением этого короткого, непроизвольного фырканья, Руфин лежал совершенно неподвижно, тщательно контролируя дыхание, чтобы создать впечатление крепкого сна. Тихий, влажный, хриплый поток зловонного воздуха просочился в атмосферу в нескольких футах над его головой.

С особым вниманием к деталям, Руфинус издал сонный стон и перевернулся на другой бок, его рука безвольно свесилась с края койки, что позволило ему лишь взглянуть через неё на дверь. Прищурившись, он посмотрел на вход в узкую щелку.

Наступила глубокая ночь. Лампа в комнате давно перегорела. В комнате было совершенно темно, но, как всегда, двор освещался тускло светящимися факелами, чтобы людям было легче подниматься и спускаться по лестнице во время ночных дежурств или походов в туалет.

Большинство караульных комнат были закрыты дверями, чтобы не пропускать холод и обеспечить уединение обитателей. Дверь в комнату трёх мужчин оставалась открытой, обеспечивая приток свежего воздуха, необходимого для того, чтобы люди пережили ночь с Главком, а портал был заложен кирпичом.

Нижнюю часть дверного проема заполняла черная фигура.

Сердце Руфина забилось необычайно быстро.

Один из этих проклятых псов Аида сидел прямо и настороженно в дверном проёме. Ахерон или Цербер? При дневном свете отличить их друг от друга было практически невозможно. Ночью же, по одному силуэту? Но он каким-то образом понял, что это Ахерон. Этот негодяй-гончий раньше угрожал ему в рабских казармах. Он готов был поспорить, что это тот самый пёс.

Глаза Руфина закатились в темноте, и он чуть шире приоткрыл щель между веками, чтобы заглянуть в тёмную комнату, по-прежнему держа голову совершенно неподвижно. Потребовалось мгновение, чтобы сосредоточиться. Койка Фастуса оставалась пустой и смятой, как и в тот раз, когда вернулся Руфин, сколько… часов назад?

Внезапно, с дрожью страха, он осознал, что собака начала рычать: низкий, протяжный и злобный гул, вырывающийся из глубины её груди. Это был звук чистой злобы. Руфинус сглотнул как можно тише. Каким-то образом животное поняло, что он не спит, хотя как, он не мог сказать.

Понимая, что спящая маскировка теперь бесполезна, он поерзал, пока не приподнялся на локтях. Пёс ли по какой-то неизвестной причине испытывал к нему личную неприязнь, или Дис каким-то образом натравил своих зверей следить за новым человеком. Очевидно, их интересовал не Фастус, разве что Ахерон был здесь, пока Цербер где-то следил за Фастусом?

Руфинус закатил глаза, вспомнив, что другой новичок будет дежурить, патрулируя территорию в темноте – незавидная задача. И делать это, когда за ним следят ужасные псы Диса… Руфинус поежился.

«Давай! Брысь!» — прошипел он в дверь, чувствуя, что начинает потеть от страха. Он мог бы противостоять любому мужчине кулаками и сразиться с любой женщиной, рождённой с мечом и щитом. Но безоружный, лицом к лицу с этими двумя гончими, он был почти уверен, что потерпит поражение. Никакие легионерские тренировки или боксёрские практики не научили бы мужчину отбиваться от свирепой собаки-убийцы.

Ахерон не пошевелил ни мускулом, рычание становилось всё громче и громче, пока угрожающая тень наблюдала за ним. Руфин, к которому быстро возвращалось сознание, внезапно остро осознал, что он полностью одет в промокшую одежду, не сняв сапог. Он рухнул от изнеможения и уснул, даже не раздевшись. Его взгляд упал на меч в ножнах, всё ещё висевший на поясе и брошенный по прибытии в комнату, в нескольких футах от койки.

Кончики его пальцев едва дотягивались до рукояти. Он очень сомневался, что успеет схватить её, сомкнуть руку на рукояти, оттянуть её назад и вытащить клинок из ножен прежде, чем собака схватит его локоть своими жестокими челюстями и начнет трясти, словно тряпичную игрушку.

Кончики его пальцев медленно потянулись к холодной бронзе рукояти, в то время как рычание собаки не прекращалось, а белая слюна капала на пол.

И вдруг, словно по безмолвному призыву, зверь поднялся с задних ног, отвернулся от Руфина и зашагал прочь по балкону.

Его сердце все еще колотилось, а нервы были напряжены, разум сосредоточен, а тело собрано, несмотря на все еще тяготеющую над ним усталость, Руфинус вскочил и схватил меч, вытащил его из ножен, позволив кожаному ремню упасть под кровать, одновременно с этим он принес с собой под одеялом простой солдатский клинок; холодная сталь коснулась его голой ноги и заставила его отпрянуть.

Устроившись, он положил меч на кровать и в руку, не отрывая взгляда от открытой двери. Ему показалось, что он слышит, как по деревянной лестнице спускаются чьи-то большие лапы, но через некоторое время он решил, что это просто бесконечный шум дождя.

Сон так и не пришёл.

Больше часа Руфинус лежал в темноте, не в силах думать ни о чем, кроме Диса и его проклятых псов, не в силах ничего сделать, кроме как пристально смотреть в дверной проем, неподвижно лежа на кровати и положив руку на рукоять меча.

Он услышал далёкий лязг, очень тихий и почти приглушённый затихающим дождём, и узнал в нём сигнал из хижины рабов, призывающий поднять многочисленных рабочих на новый день. Должно быть, уже очень поздно, максимум два часа до рассвета. Он проспал в мокрой одежде дольше, чем предполагал.

Он уже начал раздумывать, стоит ли вообще пытаться заснуть, или же просто встать, переодеться и отправиться на ранний приём ванны и перекусить, когда услышал тихий стук сапог по плиткам двора. Дождь временно стих, перейдя в лёгкую морось, что позволило звукам разноситься лучше, и Руфин нахмурился. Кто-то старался не тревожить спящих стражников, шагая в своих военных, подкованных гвоздями сапогах, но как можно легче.

Нахмурившись, Руфин, совершенно забыв о сне, бесшумно соскользнул с кровати, всё ещё сжимая рукоять меча в кулаке, и, быстро расстегнув свободной рукой ремешки сапог, прокрался через комнату к двери. Выйдя, он заметил, что шаги стихли, и, подойдя к краю балкона, выглянул вниз, в освещённый факелами двор, стараясь не слишком надавливать на скрипящие деревянные балки.

В противоположном углу, под навесом верхней дорожки, стояла фигура, читая что-то при свете одного из факелов. Руфинус прищурился и понял, что это Фастус. Мужчина несколько мгновений читал и перечитывал обрывок, даже на таком расстоянии похожий на пергамент, затем поднес записку к мерцающему пламени факела, пока она не разгорелась, и, дождавшись, пока пламя разгорится, бросил горящий предмет на плиты в сухом месте под высокой крышей.

Руфинус отпрянул от края балкона, когда новобранец обернулся и посмотрел на дверной проем, прежде чем пройти через двор и подняться по деревянной лестнице в свою комнату.

Затаив дыхание и стараясь ступать как можно легче, Руфинус прошёл по лестничной площадке в комнату, пересёк её и скользнул под одеяло, засунув пояс и ножны подальше под койку, а оружие снова спрятал в кровати. Он быстро вернулся в спящий облик и постарался дышать глубоко и ровно.

Через несколько мгновений в комнату вошёл Фастус, на мгновение задержался и внимательно осмотрел две занятые койки, прежде чем подойти к своей, разделся и лёг на неё. Руфинус позволил узкому глазу приоткрыться чуть шире и с интересом наблюдал за соседом по комнате. Фастус был сух как кость, но его ботинки были грязными – явный признак того, что он не закончил назначенную экскурсию по территории под дождём, а находился где-то на улице, но в укрытии. Мысли Руфинуса лихорадочно метались. Что задумал этот человек?

Молча, изображая спящего, Руфинус наблюдал, как другой новый стражник скользнул под одеяло, бросил последний взгляд через всю комнату и перевернулся на другой бок, чтобы заснуть. Руфинус лежал там, расстроенный и бессильный, слушая, как дождь снова усилился.

Только когда гудок рога возвестил о начале предрассветной стражи, за час до восхода солнца, Руфинус смог открыто пошевелиться, зевнув и почесавшись, словно человек, который не провел последний час, стиснув зубы и перебирая в голове возможные варианты. Выбравшись из постели, он быстро схватил снизу сапоги и ремень, вложил клинок в ножны и невинно вышел из комнаты, остановившись на лестничной площадке, чтобы натянуть и застегнуть сапоги и ремень.

Когда первые стражники покинули свои комнаты, чтобы приступить к своим повседневным обязанностям, Руфинус спустился по лестнице во двор и продолжал потягиваться и чесаться, пока остальные не вышли, и он не остался один. Быстро убедившись, что за ним никто не наблюдает, он дошёл до угла, где стоял Фастус, и присел, чтобы поправить ремешки ботинок, глядя в пол.

Пепел на полу подтвердил его догадку. Записка была написана на пергаменте – товаре слишком дорогом, чтобы оказаться в руках человека настолько бедного, что у него не было ничего, кроме одежды, которую он носил, и он был вынужден пойти наёмником.