Питеос кивнул и достал из складок туники восковую табличку в деревянном футляре. Печать с клеймом командира Спекуляторе была цела и невредима. Поскольку она уже была забрана из Кастра Перегрина, любая потеря официальных документов на пути туда и в преторианские казармы будет исключительно его проблемой.

«Ты молодец, Петеос. Икарион был прав насчёт тебя. Спасибо».

Мальчик ухмыльнулся, и Руфинус снял с пояса кошелек, отсчитал условленное количество монет, а затем добавил еще полдюжины за отличное обслуживание.

«Не думаю, что у тебя есть что-нибудь, чем я мог бы это заткнуть, не так ли?»

Глаза Питеоса расширились, когда Руфинус убрал руку, обнажив кровоточащее месиво на плече.

«Я нахожу ткань. Половина момента».

Когда мальчик поспешил прочь, Руфинус сбросил с себя вонючую, грязную одежду, которую носил, разочарованно вздохнув при мысли о потере таких хороших, дорогих и мягких сапог. Глубоко вздохнув, он бросил всё, кроме нижнего белья, в сумку, оставленную ему Петеосом.

Пройдя через стойло, он потянулся к корыту с водой, стирая слизь и кровь с рук и спины, наклонившись вперёд так, чтобы замедлившаяся струйка крови капала на пол. Он быстро окунул голову и лицо в воду, стирая грязь и шипя от боли.

Через несколько мгновений он был чист, как никогда. Обернувшись, чтобы забрать свежевыстиранную белую одежду, он увидел, как Петеос вбегает обратно в комнату с куском льняной ткани в руках. Руфинус нахмурился, наблюдая, как мальчик распутывает её.

«Это качественный материал, такой, какой используют наши медики. Где вы его берёте ?»

Мальчик криво усмехнулся, и его карие глаза заблестели. «Питеос знает людей».

Руфинус, не желая настаивать на своем, опустился на скамью, пока грек обматывал рану и накладывал повязку на шею, грудь и плечо.

«Ты уже делал это раньше».

Питеос лишь загадочно улыбнулся и завязал повязку. «Ты помнишь Питеоса, да?»

«О да». С благодарной улыбкой Руфинус отсчитал ему ещё полдюжины монет. С такими людьми, как этот мальчик, стоило обращаться ласково, иначе он снова понадобится.

Поднявшись, Руфинус облачился в освежающе чистую и сухую белую одежду, а затем с помощью Петеоса надел доспехи, пристегнул оружие и водрузил шлем на голову.

«Еще раз спасибо, мой юный друг».

Поклонившись, мальчик достал свой щит и восковую табличку и спрятал их за пазухой.

С непринужденной улыбкой он вышел в город, вернувшись по расписанию с работы курьером.

Да… это был определенно хороший день для жизни.

XI – Последствия

Руфин нервно стоял, шаркая ногами по пыльной земле двора. Двое стражников у входа в базилику наблюдали за ним с отсутствующим интересом. Он уже почти час ждал на жаре и слепящем солнце. Хорошо хоть, что он был только в тунике и штанах, а не в полном вооружении и экипировке.

За это время клерки приходили и уходили из многочисленных офисов по периметру и из главных ворот на север и юг, стражники занимались своими делами, товары доставлялись. И всё это время одинокий Руфин в белой тунике стоял и изнывал от жары, наблюдая за ними.

Он старательно сохранял свои мысли такими же пустыми, как и лицо, не готовясь задуматься о возможных последствиях своих поступков. Размышления о чём-то никогда не помогали. Какое-то движение краем глаза привлекло его внимание. Снова какой-то служитель покинул базилику, но на этот раз направлялся прямо к нему. Он сглотнул, горло пересохло и першило.

«Гвардеец Рустий Руфин? Следуйте за мной».

Развернувшись без дальнейших комментариев, мужчина зашагал обратно тем же путём, каким пришёл, предоставив Руфинусу спешить по пыльной земле и догнать его. Он пошёл за ним следом, когда они прошли под большим богато украшенным фронтоном, в благословенную тень и прохладу зала с высокими окнами и мраморным полом.

Они прошли через базилику, мимо часовни со знаменами, к расположенному рядом с ней кабинету. Не нуждаясь в указаниях, Руфин остановился в дверях, и писарь жестом пригласил его подождать, когда он вошел.

— Гвардеец Рустиус Руфинус, сэр.

Послышался одобрительный гул, и писарь вернулся, жестом пригласив Руфина войти, прежде чем поспешить по своим делам. Руфин глубоко вздохнул, поправил тунику и вошёл.

Сердце у него сжалось. В лучшем случае предстоящее интервью проведёт Патернус в присутствии Меркатора или Икариона, чтобы хоть как-то поддержать его.

Вместо этого Переннис с кислым лицом и монобровью сидел за столом, сцепив пальцы на дубовой поверхности, один в комнате.

«Руфин. Хорошо», — его тон давал понять, что это было что угодно, только не хорошо.

Понимая, от чего может зависеть судьба следующей четверти часа, Руфинус вышел в центр комнаты, стараясь держаться как можно увереннее и невиннее с достоинством, встал по стойке смирно и отдал самый резкий в своей жизни салют, омраченный лишь слегка шипением боли и напряжением, вызванным ноющей болью в шее и плече.

«Очень умно. Полагаю, ты ожидаешь, что я буду впечатлён и поражён твоей военной точностью, твоей позицией и явным благородством твоего поведения? Так ли это, Руфин?»

Старательно сохраняя пустое выражение лица и не отрывая взгляда от одной точки на середине стены за левым плечом префекта, Руфин откашлялся. «Нет, сэр».

Переннис откинулся на спинку стула, подперев рукой подбородок, а указательным пальцем другой руки отбивал военный ритм по краю стола. «Я не впечатлён. Ты, без сомнения, знаешь, что я был против повышения твоего звания в гвардию, когда служил под началом Патерна, хотя и смягчился, когда он попросил меня потакать его слабостям».

Руфин оставался неподвижен, хотя гнетущее чувство в желудке лишь усиливалось. Переннис ему не друг, и префект вполне мог воспользоваться этим как возможностью исправить действия своего визави. Возвращение к легионерской жизни казалось теперь немыслимым. Странно, как всё так изменилось за семь месяцев.

«Однако», — сказал Переннис, и ритм его постукивания слегка изменился на более настойчивый стук, — «высшему офицеру на службе императора не подобает позволять личным чувствам затмевать его суждения в ситуации, которая в гражданской жизни потребовала бы суда».

Холодный комок тревоги сжался в животе Руфина. Неужели это был намёк на надежду? Казалось, что это слишком маловероятно, чтобы к нему стремиться.

«В ходе расследования была выявлена давняя вражда между вами и гвардейцем по имени Скопиус. Мне кажется, что эта «проблема» продолжается с того дня, как вас перевели в Виндобону. Поэтому трудно поверить, что вы совершенно не причастны к исчезновению этого человека?»

Руфинус снова не отрывал взгляда от стены, не двигаясь.

Если сегодняшние расследования и допросы не прояснят ничего, Скопиус попадёт в списки как самый позорный из всех: дезертир. Это точно не первый случай дезертирства в истории гвардии, но обычно это новобранцы, быстро обнаружившие, что не справляются со своей задачей, немощные старики, маняще близкие к пенсии и не желающие рисковать головой в драке, или неудачники, чьи личные обстоятельства разрывают сердце. Но даже в таких случаях дезертирство — редкость. Сомневаюсь, что у нас бывает хоть одно в год.

Он прищурился, пальцы перестали барабанить, обе руки со шлепком опустились ладонями на стол.

«У нас никогда, и я имею в виду никогда , не было дезертирства без видимой причины среди гвардейцев, прослуживших полдюжины лет и сражавшихся на передовой. Скопиус, возможно, не был самым метким гладиусом в арсенале, но он был надёжным солдатом. То, что он мог просто уйти, просто смешно».

Взгляд префекта упал на деревянную табличку на столе перед ним. «Похоже, Скопиуса в последний раз видели выходящим из крепости с моим разрешением, явно поддельным, и направляющимся по дороге в Пренесте. Кавалеристы провели для меня разведку до этого города и не нашли никаких следов этого человека. Как я уже говорил, Скопиус был надёжным солдатом, но я бы не сказал, что он был достаточно умён, чтобы так незаметно исчезнуть».

Руфинус оставался неподвижен, его дыхание было жестко сдержано.

«Хотя записи подтверждают ваше присутствие в лагере утром в день его отъезда, я заметил, что вы каким-то образом получили должность курьера в городе на вторую половину дня? Это нетипичная задача для новобранцев, особенно когда речь идёт о личной переписке с офицерами в Кастра Перегрина. И каким-то образом вам удалось вернуться в лагерь раненым?»

Наконец воцарилась тишина: Переннис явно ожидал какого-то комментария. Откашлявшись, Руфинус заговорил размеренно:

«На холме Целий на меня напали предприимчивые разбойники, сэр. Одному из них удалось нанести удачный удар. Обо всём этом сообщили по возвращении».

Взгляд Перенниса оставался холодным и подозрительным. «Отважные разбойники нападают на вооружённого и закованного в броню преторианца в общественном месте при ярком дневном свете в Риме? Можно даже сказать, маловероятно. Насколько я понимаю, расследование, проведённое местным отделением стражи порядка, не обнаружило никаких следов тел. Любопытно, не правда ли?»

Руфинус промолчал, не зная, стоит ли отвечать.

«И вы решили посетить местного врача и перевязать рану, прежде чем вернуться в лагерь?»

«Я беспокоился о потере крови, сэр, и подумал, что так будет лучше».

Переннис презрительно усмехнулся: «Нет никаких доказательств вашей причастности к исчезновению Скопиуса, и поэтому я не могу применить к нему дисциплинарные меры, как бы мне этого ни хотелось».

У Руфина от этого заявления словно гора с плеч свалилась. Он будет на свободе. Скопиус исчез, и ему всё сошло с рук, даже под пристальным вниманием и расследованием педанта Перенниса. Он изо всех сил старался не позволить улыбке облегчения расплыться на лице.

«Однако, — резко сказал префект, возвращая его внимание к разговору и чувствуя, как в животе сжимается комок напряжения, — я не могу позволить тебе разгуливать по лагерю, зная, что ты избежал наказания за то, что ты натворил. Возвращайся пока в свои покои, Руфин, и оставайся здесь. Ты будешь содержаться в казармах, пока я не найду для тебя подходящее удалённое и неприятное место, где ты не сможешь причинить больше беспокойства».

Руфин оставался бесстрастным, его сердце колотилось. Командировка вдали от Рима? Казалось нелепым, но, тем не менее, у стражи было много дел и за пределами города.

«И, думаю, мне придётся перевести тебя из Первой когорты. Мне некомфортно находиться под моим командованием. Думаю, в будущем мы предоставим Патернусу разбираться с твоим досадным присутствием. Ты свободен, Руфин».

Гвардеец, дрожа от страха, отдал честь, повернулся и, не оглядываясь, вышел из комнаты.

Он шёл по двору, и его мысли метались от восторга свободы, омрачённого лёгкой тревогой о том, какую обязанность найдёт для него Переннис, и о том, что он покинет отряд друзей. Под тенистой аркой он вышел на главную улицу, мимо двух стражников, охранявших главный вход. Меркатор и Икарион стояли напротив, облокотившись на фонтан. Их лица расплылись в широкой улыбке, когда они увидели приближающегося молодого стражника.

«Что случилось потом? Полагаю, ты свободен?»

«Отсутствие доказательств означает отсутствие вины», — со смехом добавил Икарион.

Руфинус нахмурился, подходя к тенистой колоннаде со стороны улицы. «Не думаю, что я полностью выбрался из дерьма. Переннис пытается найти способ наказать меня через службу или командировку и переводит меня из Первой когорты. На следующей неделе в это же время я могу оказаться на корабле или в мраморном карьере».

Меркатор пожал плечами. «Лучше, чем некоторые результаты. Хотя мне бы очень хотелось узнать, что вы сделали с этим маленьким засранцем. Лучше бы я этого не знал, конечно, но всё равно хотел бы».

«Когда мы состаримся и поседеем, если будем еще живы, я расскажу вам эту историю».

«Пойдем выпьем».

Руфин покачал головой. «Боюсь, не могу. Заключён в казарму до дальнейшего уведомления».

Его друзья ухмыльнулись. «Это не значит, что мы не можем прийти к тебе», — рассмеялся Меркатор. «В конце концов, там живёт Икарион! Я принесу вина, увидимся там скоро».

Все еще ухмыляясь, ветеран повернулся и направился к небольшому термополиуму — магазину продуктов питания и напитков, обслуживавшему лагерь и управлявшемуся отставными ветеранами-преторианцами с разрешения префектов.

Он внезапно остановился как вкопанный. «Ого! Что это?»

Направляясь в казармы, Руфин и Икарион с интересом огляделись и увидели группу конных преторианцев, выходящих из городских ворот лагеря. Главным был Патерн, великолепный в начищенной кирасе и шлеме с плюмажем. Среди белых фигур преторианских кавалеристов ехали трое в тогах, с трудом приподняв длинные одежды, чтобы было легче ехать.

— Мирные жители Кастра Претории? Икарион задумался. «Это необычно».

Все трое замерли, наблюдая за необычным отрядом, направлявшимся к центру лагеря, к зданию штаба. Патерн отдал краткий приказ отпустить кавалеристов, которые, отдав честь, разошлись, отведя лошадей в конюшни. Префект и его гости спешились, передав поводья оставшемуся для их лошадей кавалеристу, а затем потянулись и притоптали ногами, чтобы привести себя в чувство.

Понимая, что солдаты вокруг форта в основном занимались своими делами, в то время как эти трое стояли и глазели, вызывая комментарии, Меркатор схватил своих друзей за плечи и развернул их, прежде чем они попали в беду.

«Стой!» — крикнул Патернус, потирая руки. «Гвардеец Руфин?»

Сердце Руфина дрогнуло. Быть выделенным офицером редко было чем-то хорошим, и он уже был по горло сыт допросами преторианских префектов. Трое мужчин обернулись и отдали честь, вытянувшись по стойке смирно.

«Я так и думал. Пойдем со мной, Руфин».

Трое стражников обменялись удивлёнными взглядами, Руфинус пытался справиться с противоречивыми приказами двух префектов. Он, конечно, должен был подчиняться Патернусу, но что, если Переннис пошлёт кого-нибудь в его покои в его отсутствие и обнаружит, что тот ушёл?