Руфинус склонил голову набок.

Нет.

Нет ничего более обыденного, чем снег и лед.

Голова его кружилась из стороны в сторону, он видел окружающие его заросли и бесконечные стволы деревьев, уходящие в глубины варварского мира. У мужчин были луки. Какой смысл в луках в дремучем лесу?

Он слышал не скрип напрягающихся ветвей, а натяжение короткого деревянного лука, когда тетива натягивалась. Однако его первоначальный страх, что четвёртый, спрятавшийся варвар вот-вот покончит с ним, оказался напрасным. Обернувшись, он не увидел ни сверкающего наконечника стрелы, ни затаившейся фигуры.

Даже после третьего захода ему потребовалось мгновение, чтобы заметить, что на противоположной стороне лощины, откуда он вошёл, листва поредела. Свет проникал сквозь листву и переплетённый ковёр извивающихся ветвей.

Тропинка через лес, достаточно широкая, чтобы был виден свет — слабое солнце, отражающееся от заснеженной земли.

Постоянное капание тающего снега?

Сердце замерло, Руфинус рванулся через овраг и бросился в подлесок. Ветки и листья хрустели и ломались под ним. Он с трудом раздвигал ветви локтями и рвался вперёд, разрывая тунику о колючки и царапая кожу, и вдруг ему открылся ясный вид на тропу.

Ширина этой тропы составляла около пяти футов, и она была не более чем звериной тропой через лес.

Для лошадей, конечно, недостаточно широко.

Он покачал головой, удивляясь идиотизму римлян, ехавших по такой узкой тропе — идеальному месту для засады.

Мужчины были одеты в сверкающие кольчуги поверх туник из белой шерсти, с гребнями, плюмажами и перьями, возвышающимися на их декоративных шлемах, и ехали беззаботно, словно совершая послеобеденную прогулку по семейному поместью.

Преторианцы… и кавалерия тоже. Трудно было сказать, о каком подразделении идёт речь, не видя знаков различия. Это могли быть обычные преторианцы, а может быть, имперская кавалерия или даже отряд спекуляторов. Это была бы наиболее вероятная причина их пребывания здесь.

Скрип раздался снова, отдаваясь эхом. Голова Руфина резко повернулась назад, прямо перед собой. В подлеске у дальней стороны тропы прятались ещё лучники, готовые к удару. Случайная цель? Обстоятельства говорили об обратном.

С бешено колотящимся сердцем Руфин пытался определиться с планом действий. Броситься на них через тропу было просто самоубийством; их луки уже были направлены на открытое пространство, ожидая своих конных целей, и им не составило бы труда отпустить прицел и превратить его в ежика. Значит, никакого героизма.

Он снова взглянул на всадников, которых было, наверное, около дюжины, выстроившихся гуськом. Передний, несомненно, был офицером: его кираса из полированной бронзы была украшена замысловатым узором, белые и пурпурные птеруги висели двумя рядами на плечах и талии, а белый плащ с пурпурной каймой был накинут на круп коня сзади.

Он мог бы выкрикнуть предупреждение, но это само по себе было бы рискованно. Если бы там было больше скрытых групп лучников, это могло бы заставить их действовать поспешнее, и кто знает, что тогда может произойти.

Сделав глубокий вдох и обдумывая план, Руфин вложил гладиус в ножны и как можно тише пробрался сквозь подлесок справа. Тщательно оценив своё положение, он продвигался вперёд, пока не оказался почти у тропы, безмолвно моля Фортуну о том, чтобы он всё ещё был достаточно скрыт. Лучники теперь были примерно в пяти футах слева, на дальней стороне. Всадники во главе с офицером были менее чем в трёх метрах.

Он сделал глубокий вдох. Цокот копыт по мерзлой земле был приглушен вездесущим снегом и давящей толпой леса, но все же отдавался эхом в его голове, словно звон тревожного колокола.

Офицер уже почти прибыл. Его великолепные сапоги были застегнуты и прошиты, с широким язычком, украшенным головой Медузы. Длинные галльские штаны, немодные среди офицеров, но весьма практичные в этих условиях, были сшиты из белоснежной шерсти. Ножны, висевшие на боку, были из пурпурной кожи и украшены серебряным орнаментом.

С высоты своего положения Руфинус видел только это, но и всё, что успел увидеть. Приглушённый скрип на другой стороне тропы подсказал ему, что несколько луков только что достигли полного натяжения.

Сейчас или никогда.

Сделав глубокий вдох, Руфин выскочил из своего укрытия и крепко схватил офицера за ногу чуть выше свисающего языка сапога, отчего медуза отчаянно захлопала крыльями. Преторианец едва успел заметить своё удивление и опустить взгляд, как Руфин рванул, вложив в это действие всю свою немалую силу. С неприличным криком офицер вырвало из седла, и он рухнул на залитого кровью противника, превратившись в груду металла.

Когда человек приземлился, отгоняя ветер от Руфина, из деревьев напротив загудели стрелы: две глубоко вонзились в круп лошади, одна ударилась о кожаное седло, а еще две просвистели в пустом воздухе там, где мгновением ранее гордо ехал преторианец.

Шлем офицера сполз на глаза, белое плюмажное покрытие, грязное и мокрое, хлестало и прилипло к стальному щёчку. Когда человек яростно проревел что-то невнятное и приглушённое, Руфин перевернул его на спину, освобождаясь от мёртвого груза.

Внезапно колонна пришла в движение. Ближайший стражник был ранен в бок ещё одной стрелой, наконечник которой пробил кольчугу, вонзившись в плоть и органы. Солдат смотрел на стрелу с лёгким удивлением. Пока воины позади него спрыгивали с коней, доставали оружие и снимали со спин щиты, умирающий стражник медленно сполз вбок и со вздохом упал на снег.

Оставив разъярённого, кричащего офицера барахтаться в снегу, закутанного в плащ и с надвинутым на глаза шлемом, Руфин вскочил на ноги. Лошадь офицера взбрыкнула и встала на дыбы от боли, но когда она упала на землю, Руфин перебежал дорогу, используя её как укрытие, и, пригнувшись, нырнул под испуганное, раненое животное, пригнувшись к противоположному подлеску, выхватив оба клинка.

Пока он продирался сквозь замёрзшие листья и ветви на дальней стороне тропы, просвистели ещё две стрелы, целясь в стражников в белом. Всего две стрелы означали, что остальные лучники либо бросили луки и выхватили оружие ближнего боя, либо, как он надеялся, воспользовались возможностью и помчались сквозь замёрзший лес так быстро, как только могли нести их нетренированные ноги.

Ежевика снова рвала его одежду и кожу, оставляя на лице и руках кровоточащие красные полосы. Молча проклиная подлесок, который постоянно грозил споткнуться, и открыто проклиная квадов, маркоманов и все племена, ценившие косы и грязь на тёплом полу ванной, Руфин прорвался сквозь заросли и внезапно оказался на склоне, кувыркаясь на затопленную поляну, очень похожую на ту, что была по другую сторону тропы.

Снова трое, значит, на этой стороне тропы должно быть больше одной группы, поскольку в первом залпе было как минимум полдюжины выстрелов, но теперь он ничего не мог с этим поделать. Один из них всё ещё держал лук, потянувшись к ряду стрел, торчащих из земли рядом с ним. Остальные уже бросили свои и выхватили оружие.

Мужчина, державший наготове большой топор, удивленно залаял, когда обезумевший, окровавленный римлянин выскочил из подлеска на вершине склона и упал прямо на него, сбив его на землю и выбив воздух из легких.

Руфинус, инстинкт в сочетании с выучкой, воспользовался своим удачным приземлением, приподнявшись над ошеломлённым и запыхавшимся варваром и нанёс полдюжины мощных ударов кулаками, усиленными рукоятями клинков. От этих ударов костяшки пальцев оставались синяками, но он почувствовал, как первыми двумя ударами у противника сломались нос и челюсть. Остальные четыре были нанесены для пущего эффекта, рожденные годами боев с крепкими легионерами, и он не хотел, чтобы они снова вставали.

Всё закончилось в считанные мгновения: человек под ним потерял сознание от пятого удара, топор выпал из его пальцев. Руфин поднял взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как другой воин с блестящим мечом в руке бросается на него. Легионер отчаянно пытался увернуться, лёжа на земле и оказавшись в невыгодном положении, но едва успел – меч варвара оставил на его руке красную полосу.

Зашипев от боли и выронив кинжал из ошеломлённых пальцев, Руфинус откатился и встал в боевую стойку, надеясь, что лучник не собирается всадить ему стрелу в грудь. К счастью, тот отказался от лука и, выхватив меч, медленно и осторожно двинулся по поляне.

Руфинус поморщился. Разорванная рука жгла, а прерывистое дыхание вырывалось в морозном воздухе. Два варвара обменялись быстрыми взглядами, пробормотали что-то на своём ужасном языке и набросились на него с двух сторон.

Если бы у него был щит, бой был бы честнее, но двое здоровых, хорошо вооруженных мужчин, выстроившихся против него, у которых в качестве защиты был только гладиус, — это не те шансы, на которые Руфин стал бы делать ставку.

Медленно, с ужасающей неизбежностью, два квади, одетых в меха, с мечами в руках, шагали по поляне, идеально синхронно, не отрывая взгляда от этого безрассудного римлянина. Руфин напряг мышцы в правой руке и на мгновение закрыл глаза, представив себе лощину сверху и наложив на неё мысленный образ боксёрской арены.

Это было похоже на первые приёмы поединка в межвековом чемпионате. Тот, что слева, чуть не прикончил его, пока он лежал, был крупным, но двигался с определённой грацией, словно Лоллий Виктор из Второй когорты. Другой был лёгким и тщедушным… недостаточно сильным для арены, честно говоря; лучник по натуре. «Виктор» был тем, кто должен был следить. Вот-вот они сорвутся с места и попытаются схватить его одновременно, но Виктор нанесёт первый удар, а его товарищ – менее уверенный. Тщедушный мужчина замер, высматривая возможность для атаки, желая убедиться в собственной безопасности перед ударом.

Всё зависело от скорости и планирования. Если на ринге было два соперника, что по правилам случалось редко, он наносил Виктору резкий джеб, чтобы занять его и вывести из равновесия. Затем, пока тот отступал, он обрушивал серию быстрых ударов по корпусу на более худого, завершая апперкотом, который полностью выводил его из игры, как раз вовремя, чтобы снова обратить внимание на Виктора, прежде чем тот успеет замахнуться.

Его отец никогда не понимал сути бокса. Патер считал его бессмысленным издевательством и отводил взгляд при упоминании о славных достижениях младшего сына за его подразделение. Но, с другой стороны, стоило отцу проявить хоть что-то, кроме холодного неодобрения, и один из них переправлялся через Стикс. Бокс – это вопрос планирования, стратегии, знания противника и умения предвидеть его действия. Таким образом, хороший боксёрский поединок был тактически продуманным и таким же тактическим, как план сражения любого генерала.

Во многих ситуациях Руфинусу помогало представлять себе затруднительную ситуацию как бой на ринге.

Итак, Виктор первым вывел его из равновесия, быстро расправившись с лучником и вернув себе преимущество. Единственным признаком перемены в его поведении, когда два варвара бросились бежать, были побелевшие костяшки пальцев на обтянутой кожей рукояти гладиуса.

Как и ожидалось, более крупный мужчина развернулся, достигая Руфинуса, другой отступил в сторону, прищурившись в поисках безопасного прохода.

Руфин, лишь ожидая, будет ли атака выпадом, рубящим ударом или рубящим, с заблаговременной грацией пригнулся под ударом, выпрямившись, когда германский клинок просвистел в воздухе. Не раздумывая, он вонзил меч в единственную доступную часть тела варвара, остриё вонзилось под ключицу. Рана была не тяжёлой, но достаточной, чтобы лишить его равновесия.

Когда Виктор от неожиданности отшатнулся, тростниковый человек уже шел на него, уверенный в безопасном маршруте атаки; меч Руфинуса теперь был не в той руке и не с той стороны от него.

Отпустив рукоять правой рукой, когда ошеломленный зверь отшатнулся, Руфин повернулся, схватил гладиус левой рукой и вырвал его обратно как раз вовремя, чтобы парировать выпад меньшего по размеру человека.

Когда лучник, подобный камышу, рухнул на него, вложив все силы в неудачный удар, Руфин откинул голову назад, а затем резко бросил её вперёд, ударив варвара в висок. Будь на нём шлем, который валялся где-то на поле боя, разбитый и с оторванной щекой, удар убил бы его наповал. Даже с непокрытой головой он почувствовал, как что-то сломалось подо лбом, и тот рухнул, словно кукла в детском спектакле.

Когда он повернулся, крупный мужчина уже оправился, и хотя его следующий взмах был несколько легче предыдущих из-за раны в плече, лицо варвара выражало лишь ненависть и решимость, когда клинок легко отбился в сторону. Ни страха, ни боли.

Руфинус быстро переоценил ситуацию. Оставшийся в живых не собирался сдаваться быстро и легко. Казалось, его охватила ослепляющая ярость, и он уверенно двинулся вперёд, снова взмахнув, на этот раз с большей силой. Руфинус парировал удары, пока его мысли лихорадочно метались.

Взбешённый воин захрипел, когда гладиус Руфина снова отразил удар, и с удивительной скоростью взмахнул мечом. Рука воина двигалась влево и вправо, рубя и размахивая мечом, словно маятник сверкающего железа, а Руфин слегка отступал назад с каждым взмахом, отбивая удары. Он медленно отступал через поляну, парируя и выигрывая время.

Варвар со временем истощится. Постоянные взмахи тяжёлым клинком, несмотря на рану в плече, утомят его, и очень скоро один из ударов окажется неудачным: он перенапряжёт мышцы.

Всё дело было в моменте. Как только этот человек раскроется, Руфинус его схватит. Это…

Мир отступившего римлянина перевернулся с ног на голову.

Когда он тяжело приземлился на спину на твердую землю и узловатый корень впился ему в ребра, он испытал первый приступ паники.

Худощавый мужчина, которого он сбил головой, на удивление ещё был в сознании. Избитый и измученный, он не смог помочь своему товарищу, но удача повернулась к нему лицом: несчастный римлянин прошёл мимо него. Всё было просто – достаточно было лишь на мгновение схватить Руфина за лодыжку, когда тот проходил мимо.