За повозками с сокровищами должна была последовать странная и разношёрстная компания артистов. Во время первой встречи этим утром у Руфинуса выдалась пара свободных минут, и он попытался заговорить с одним из армян из труппы, но его латынь была настолько корявой и говорила с сильным акцентом, что общаться было практически невозможно, и он быстро сдался.

Жрецы, со связанными вместе жертвенными животными, мрачно и неодобрительно стояли позади резвящихся восточных жителей, представляя собой странное сочетание. Волы, быки, козы и клетки с птицами нервно хлопали копытами, топали ногами и тряслись – экзотический парад диких животных, следовавший чуть вплотную к обречённым созданиям.

Позади выстроились ещё повозки, колонна уже огибала угол основания мавзолея и выстраивалась по траве к Тибру, где, изгибаясь, возвращалась на северо-запад. На повозках висели те же трофеи: оружие, доспехи и знамёна, что висели на задней стене помоста, когда Руфин получал награды в Виндобоне.

А потом появился Руфин.

В отличие от славного положения Меркатора и его соотечественников, окружавших золотое дитя Рима, Руфин и его семь угрюмых спутников стояли по стойке смирно, одним глазом следя за зрелищем, другим — за жалкой, грязной и униженной группой разношерстных фракийских, британских и даже сарматских рабов, связанных вместе и игравших роль пленных вождей.

Он посмотрел на остальных семерых охранников. Не все из них были недавно прибывшими, хотя четверо явно были. Остальные трое были жалкими, кисло выглядящими ветеранами, от которых несло дешёвым вином в таком количестве, что никакое утреннее купание не смогло от него избавиться. Видимо, те, кто попал в немилость и ожидал слушаний по поводу дисциплинарного взыскания, по долгу службы были наравне с новобранцами.

По крайней мере, это была лёгкая задача. Даже в худших обстоятельствах рабы были безоружны и не имели доспехов, были связаны за запястья и шеи. Однако в данном случае появился дополнительный стимул вести себя хорошо. Префект ясно дал понять, в некоторых случаях через переводчика, что любой, кто хорошо справится с этой ролью сегодня днём, будет оставлен на удобном месте во дворце, а наиболее отличившийся получит свободу.

Руфин оглянулся через плечо на главную часть процессии. За ликторами, несущими фасции, стояла императорская колесница, ожидая своих пассажиров: четыре великолепных вороных жеребца грызли удила. За колесницей, офицерами и старшими командирами тянулись ряды преторианцев, две когорты городской стражи, спекуляторы, фрументарии, императорская конная гвардия и даже морские пехотинцы Мизенского флота, прибывшие вчера в порт Остии. Это была великолепная демонстрация силы, учитывая отсутствие хотя бы одного легиона, не говоря уже о тех, которые действительно участвовали в войне.

Из оборванных рабов, связанных за спиной Руфина, раздался протяжный пердеж, и он с отвращением сморщил нос. Они и так воняли, когда не пукали!

Обернувшись, он бросил взгляд на тридцать четыре подавленных раба и восемь охранников, стоявших в два ряда и окружавших их. Удивительно, но некоторые из пленников бросили на него вызывающий взгляд.

Руфинус осторожно поднял руку и ощупал щеку под левым глазом. Даже спустя неделю после удара он чувствовал боль во многих местах, и любое движение тела, даже самое незначительное, заставляло его судорожно вздыхать, когда боль пронзала и корчила его.

В тот день возле его новой комнаты произошла, по сути, короткая драка.

Если бы это был официальный поединок на ринге, его краткость вызвала бы насмешки и свист. После первого удара, заставшего его врасплох, Руфинус быстро оправился и взял бой в свои руки. Однако на этот раз Скопиус был осторожен в выборе сообщников, и оба бойца были сильными и быстрыми.

Хотя бой был коротким, он всё же был тяжёлым, и он вздохнул с облегчением, когда первый стражник согнулся, закатив глаза и оставив на лбу отпечаток дверного косяка. Второй стражник сражался с удвоенной энергией и сломал Руфинусу два ребра, прежде чем ему удалось разбить голову о плиточный пол и лишить его рассудка.

Верный своей манере, после первого удара Скопиус отступил, позволив своим головорезам принять на себя основной удар. Когда второй мужчина потерял сознание, Руфинус поднял взгляд, схватившись за больной бок, глаза его были залиты кровью, ухо горело, а нога дрожала, грозя вот-вот поддаться, и увидел спину отступающего Скопиуса, который скрылся с места происшествия совершенно невредимым.

Измученный Руфинус рухнул и с благодарностью отключился. Когда он пришел в себя, над ним склонился веселый невысокий стражник с лёгким греческим акцентом, на лице его читалась тревога. Его новый сосед по комнате, Икарион, вернулся с тренировки и обнаружил трёх стражников без сознания, лежащих на полу возле его комнаты. Он раздумывал, что с ними делать, когда прибыл Меркатор, рано закончив свои дела, чтобы отвести Руфинуса в ванную. Они медленно и мучительно привели его в чувство.

Медик стражи бросил на них, как и следовало ожидать, скептический и отчаянный взгляд, когда они рассказали, как раненого Руфина сбросили с лошади. Медик приподнял бровь, приподняв тунику и осматривая красно-фиолетовые грудные клетки, и спросил: «Сколько раз?»

Мужчина не выказал особого удивления, когда, пока он заканчивал ухаживать за Руфинусом и залечивать его раны, появились ещё двое стражников, один из которых всё ещё был без сознания и его несли на носилках. Другой же бросил на Руфинуса злобный взгляд.

Месть придёт скоро, когда Руфин придумает, как её лучше всего осуществить. Где сейчас находятся эти избитые головорезы, он не знал, но у них наверняка были дела поважнее, чем у него. Икарион – всего лишь второй преторианец в списке людей, которым Руфин действительно доверял – снова стоял у колесницы, рядом с Меркатором.

Очевидно, несмотря на небольшое количество свободных коек, Руфину повезло с назначением – или, что более вероятно, Меркатор умудрился обеспечить ему наилучшие условия. Икарион был родом из Фессалоник. Сын богатого импортёра шёлка, он устал от купеческой жизни через полгода и записался в Четвёртый Скифский легион, дислоцированный в Зевгме, на границе с Парфией. Там он сражался в походах Луция Вера, бывшего мужа Луциллы, завоевав великую славу и почёт во время разграбления Ктесифона. Наряду с полученными торк и фаларом он также носил на шее медальон на цепочке с фрагментом парфянского царского дворца, отрезанным им своим гладиусом.

Несмотря на свой небольшой рост и хрупкое телосложение, Икарион проявил стальную силу, которую мало кто ожидал, железную волю и скорость, делавшие его опасным противником. Однако эти мощные воинские качества были тесно увязаны с приятным, обаятельным характером, демонстрирующим подлинную любовь к жизни. Икарион был заразителен. Одно лишь пребывание с ним в одной комнате поднимало настроение.

Но сегодня это не помогло, поскольку грек скрылся из виду и снова оказался среди тех, кому выпала честь защищать самого императора.

Где-то в тылу раздался крик офицера, и его эхом подхватили все центурионы, декурионы и опционы, каждый солдат в колонне вытянулся по стойке смирно. Шум был подобен реву моря.

В нескольких шагах от колонны остановилась карета, и дверь распахнулась ещё до того, как колёса остановились. Коммод сделал две ступеньки вниз, а затем легко спустился с последних трёх футов на траву и потянулся.

Его доспехи с военной точки зрения были почти смехотворны. Огромный, полированный золотой нагрудник, украшенный сложным рельефным изображением Геракла, борющегося с Лернейской гидрой, едва ли остановит острую палку, не говоря уже о мече. Однако доспехи предназначались не для защиты императора, а для того, чтобы произвести впечатление на толпу, что он делал с энтузиазмом. Кожаные полосы, свисавшие двумя рядами с плеч и талии, были ослепительно белыми, окаймлёнными императорским пурпуром и бахромой того же цвета. Плащ императора был тёмно-тирийского пурпура, расшитый золотом с изображениями других одиннадцати подвигов Геракла. Один только плащ стоил бы пятигодового жалованья среднестатистического солдата.

Пока молодой император напрягал затекшие мышцы, ухмыляясь, словно мальчишка, получивший новую игрушку, Саотерус осторожно спускался. Его туго завитые, напомаженные чёрные волосы блестели на солнце, а подбородок покрывала тёмная, аккуратно подстриженная щетина. Юный фаворит императора был одет в простую тунику и плащ из неокрашенного льна, намеренно простой, чтобы привлечь всеобщее внимание к своему господину. Остановившись, Саотерус сунул руку в карету, достал позолоченный лавровый венок и простой белый военный скипетр и передал его своему господину.

Коммод на мгновение задумался о жезле, а затем сжал его обеими руками за спиной, покачиваясь на каблуках.

«Доброе утро, джентльмены. Надеюсь, у всех всё хорошо?»

Он ухмыльнулся, и волна хорошего настроения пробежала по колонне.

«Как командир, мне много раз приходилось отдавать приказ колонне солдат выступить на марш. Знаю, это всегда утомительное дело, и обычно в конце концов случается стычка. Надеюсь, сегодня такого не будет!»

Еще один взрыв смеха.

«Сегодня сенат даровал мне триумф, в своей бесконечной мудрости. О, если бы мой отец был жив и смог его получить, ведь эта кампания была его делом. И поэтому я хочу, чтобы вы все помнили, пока я купаюсь в восхищении толпы, что я принимаю все почести не только от своего имени, но и от имени Цезаря Марка Аврелия Антонина Августа, который будет наблюдать сегодня со своего места среди богов».

По колонне пронесся одобрительный гул, и Коммод терпеливо ждал, пока шум стихнет, все еще покачиваясь на каблуках.

«Но сегодняшний день — это нечто большее, чем просто имперское величие. Вы — основа имперской власти, вы, люди, проливавшие кровь за безопасность Рима. Вы — арки, на которых построена империя. И поэтому сегодняшний день — это не только история каждого из вас, но и история моего отца и меня».

Тысячи полированных стальных фигур снова разразились ликованием, а Коммод снисходительно улыбнулся. «Наслаждайтесь обожанием толпы, и, хотя каждому из вас не дано получить личные благословения и почести, будьте уверены, что я подготовил для каждого из вас небольшой подарок, который ваши офицеры раздадут сегодня вечером, когда триумф закончится и город будет ликовать».

Ещё один крик «ура», громче прежнего. Монета, сколько бы её ни было, была верным способом завоевать любовь и преданность армии. Сегодня вечером имя императора будут произносить в каждом баре, игорном притоне и борделе, от Капитолия до последнего здания на окраине.

Подняв свободную руку со скипетром в левой, Коммод отдал честь толпе, легко подпрыгивая по траве, и вскочил в колесницу. Саотерус пересёк её и вскочил позади него. Повернув голову, Руфин едва разглядел двух мужчин высоко в колеснице, за толпой рабов и колонной ликторов. Саотерус уже протянул руку, держа над головой императора золотой победный венок. Затем фигуры переместились, заслонив вид великого человека.

Руфин не мог не задаться вопросом, сколько времени пройдёт, прежде чем рука мужчины окончательно ослабеет, и венок упадёт на бок. Саотерус и так не отличался особой силой, а шествие займёт несколько часов.

Внезапно зазвучали рога, офицеры завыли приказы, животные захрапели, лошади заржали, рабы застонали, а армяне заняли позиции.

Колонна двинулась, поначалу спотыкаясь, поскольку отдельные её части пытались синхронизироваться, иногда с трудом справляясь со своими животными. Однако через несколько мгновений вся процессия уже двигалась величаво, достаточно медленно, чтобы у восторженной публики было достаточно времени, чтобы восхититься зрелищем и выразить свою любовь своему господину. К тому времени, как повозки с трофеями обогнули угол большого мавзолея, Руфин, его спутники и рабы, шедшие следом, и сенаторы, возглавлявшие колонну, уже были на Элиевом мосту – большом мосту, построенном пять десятилетий назад и соединяющем гробницу императора с городом.

Странно, как, находясь под защитой огромного надгробия, Руфинус заглушил шум городской суеты. Как только он завернул за угол, его уши уловили шум города, ликовавшего на другом берегу реки. Бросив последний взгляд на связанных рабов позади себя, Руфинус выпрямился, высоко подняв голову, и присоединился к размеренному шагу процессии.

Впереди, спускаясь по пологому склону к мосту, более удачливые гвардейцы, отобранные для управления трофейными повозками, гордо держали головы. Чтобы добавить ещё больше раздражения к дню Руфина, солдат, стоявший чуть больше чем в трёх футах перед ним, начистил свои сегментированные доспехи до такого зеркального блеска, что каждый раз, когда на одну из пластин попадало солнце, оно ослепляло Руфина, оставляя перед его глазами пляшущие жёлтые и зелёные квадраты, которые постепенно становились фиолетовыми и закрывали половину поля зрения. Руфин с тоской смотрел на одинокое белое пушистое облако, висевшее на западном горизонте, словно насмехаясь над ним. Слегка пасмурный день явно был бы слишком суровым испытанием!

Он моргнул, отгоняя свежий зелёный прямоугольник солнечного света, и повернул голову, увидев, как один из рабов, выполнявших свою работу, бросил на него очень странный взгляд. Записав его лицо в список людей, за которыми нужно следить, он попытался насладиться днём.

Медленно и величественно колонна прошла по прекрасному мраморному мосту Адриана и вышла на Марсово поле. Когда-то именно здесь располагался лагерь армии, когда она находилась в Риме, поскольку закон запрещал ей входить в город под ружьём. Именно с этого места, когда оно ещё было просто полем, начинались триумфы древних Помпея, Красса и Цезаря.

Теперь вся территория представляла собой сплошной город, полный домов и магазинов, пересеченный узкими улочками и щеголяющий некоторыми из величайших городских памятников. Руфин начал чувствовать лёгкое волнение, когда думал об этом. Он был так занят приготовлениями и обустройством жизни в Кастра Претория, что у него не было времени исследовать город, как он изначально надеялся. Единственный раз, когда ему удалось покинуть крепость, был в тот первый полный день, сопровождая императора в сенат и храмы, но даже тогда он увидел только Палатинский и Капитолийский холмы и форум, и то только там, где Коммоду нужно было быть. И всё его тело болело весь долгий день, словно он упал со стены, что делало этот опыт довольно неприятным.