VII – Чудеса Рима

Гул толпы, не связанной с церковью, и верноподданнические возгласы нервных сенаторов на площади перед Порта Фонтиналис затихли, приглушённые стенами. Проходя под некогда мощными укреплениями, становилось очевидно, насколько они бесполезны с точки зрения защиты. Парапет исчез с большей части видимого контура; едва ли можно было увидеть участок стены из-за её повторного использования в качестве структурных фасадов современных зданий. Местами пешеходная дорожка вдоль вершины обрушилась, оставив опасные участки, нависающие над домами, которые блаженно стояли внизу, ничего не подозревая.

Сами ворота представляли собой не более чем большую, слегка деформированную дыру в стене без каких-либо закрывающихся порталов, а каменную кладку покрывали граффити, восхвалявшие достоинства той или иной проститутки, порочившие мужественность некоторых юношей или просто портившие камень из любви к написанию непристойностей.

Его первые впечатления о Риме были сформированы лишь суетой и оживлением окраин. Он владел лишь приблизительной географией города, полученной от отца зимними ночами, когда, казалось бы, непреодолимая пропасть между ними сужалась тем же неразбавленным вином, которое развязывало язык старика и заставляло его сентиментально вспоминать дни юности. Судя по словам отца, на Марсовом поле находились некоторые из величайших памятников города: напоминания о великих людях. Термы Агриппы, Пантеон Адриана, Мавзолей Августа, стадион Домициана – чудес слишком много, чтобы перечислять их.

И он не видел ничего подобного символам императорского величия. Всё, что он мог видеть за воротами, – это бесконечные дома и лавки, высокие инсулы и узкие улочки. И обветшалое состояние некогда величественных ворот ничуть не улучшило его впечатления.

Затем колонна вышла из-под тёмной арки, под оглушительный цокот копыт, и вышла на яркий солнечный свет в сердце Рима. Путь, по которому они шли, провёл их через ворота, расположенные ближе всего к средоточию императорской власти, и они вошли в город, оказавшись в самом его сердце.

Он стоял, разинув рот, вертя головой из стороны в сторону. Окружавшие его люди, казалось, испытывали лишь облегчение или скуку, но, с другой стороны, они уже бывали здесь раньше. Всё это было для них не новостью.

Улица шла слева, её отделяла от стены хаотичная застройка. В дальнем конце возвышалось огромное изогнутое сооружение, проходящее слева направо, прорезая городские стены. За ним возвышалась массивная резная колонна с сияющей бронзовой статуей наверху, которая могла принадлежать только великому Траяну.

Справа ветхие кирпичные инсулы заполонили улицу, между ними тянулись небольшие лестницы, открывая доступ к другому ряду, возвышавшемуся над первым на склоне Капитолия, и далее, и далее, возвышаясь над ним, пока наверху скалистые утесы не сменились укреплёнными основаниями величественного колонного храма Юноны. Даже вид сзади на это священнейшее место был захватывающим дух, обрамлённый расписным мрамором на фоне безоблачного голубого неба. Руфин остановил коня, который от его невнимательности смещался влево.

«Не спускай глаз с Аргентариуса!» — прошипел Меркатор.

«Что?»

«Дорога, придурок».

Слегка покраснев, Руфин смотрел, как Рим раскрывается во всем своем великолепии. Дорога, по которой они шли, была покрыта неровными за века мощеными плитами, которые тянулись вдоль изгиба Капитолийского холма, а слева и справа возвышались величественные здания. Его отец много раз составлял устные карты города, но его лекции теперь были всего лишь словами, затерявшимися в тумане памяти. Чудеса были повсюду.

Слева, в аркадах, бесчисленные лавки, предлагали всё, что только можно вообразить, в буйстве красок и ароматов: от дорогого арабского ладана до терпкого немецкого пива в тяжёлых бочках; шёлк, который торговали через горы Парфии из самых дальних уголков мира, до банок рыбного соуса, импортируемых из Испании. У каждой арки торговец громко расхваливал свои товары, большинство останавливались, чтобы поприветствовать или полюбоваться проезжающей мимо императорской кавалькадой, прежде чем снова поднять голос и начать рекламировать свои товары.

Справа склон холма уходил в сторону, лестницы поднимались между храмами, возвышавшимися до самого неба, яркими и богато расписанными, по сравнению с которыми великий провинциальный форум Тарракона казался варварской деревней. Склон Аргентариус выходил на большую площадь, окружённую общественными зданиями, каждое из которых было великолепнее предыдущего. Несмотря на своё знатное происхождение из этого города, Руфин никогда ещё не чувствовал себя так, как деревенским простаком.

Через форум с его возвышающимися колоннами, поддерживающими позолоченные статуи полководцев, императоров и героев Рима, грохотала кавалькада, проходя по широкой улице, полной людей, спешащих укрыться в окружающих зданиях. Круглый храм носил все признаки святилища весталок: дым вечного огня клубился из центра крыши, уносясь в небесно-голубую гладь. За ним возвышалось массивное, роскошное сооружение, которое могло быть только резиденцией жриц-весталок.

Трудно было не таращиться, как идиот. Через несколько мгновений колонна повернула направо на перекрёстке, отмеченном величественной триумфальной аркой, и начала подниматься по длинному склону. Здесь толпа поредела, и колонна медленно поднималась, замедляя шаг повозок из-за уклона. Постепенно император и его эскорт достигли вершины большого холма и остановились на открытом пространстве, окружённом зданиями, столь же высокими и впечатляющими, как храмы и базилики форума.

Когда колонна собралась, и воины сидели прямо, чопорно и чопорно, лошади ржали и фыркали, потели и шаркали копытами, Руфин заметил несколько преторианцев, дежурящих у дверей и ворот. Учитывая величие огромного портала впереди, Руфин не сомневался, что это дворец, который служил резиденцией Марку Аврелию во время его кратких пребываний в городе, а теперь станет резиденцией Коммода.

Видя все это великолепие в центре города чудес, наполненного миллионами людей, он осознавал, что ходил, разговаривал и даже купался рядом с человеком, которому теперь предстоит здесь жить.

Словно повинуясь этой мысли, дверь главного экипажа распахнулась, и Коммод вышел из кареты, легко спустился по ступенькам и опустился на мостовую, пружиня в шаге. Молодой император огляделся, и на его лице невольно заиграла улыбка, выражавшая радость от возвращения в Рим.

Другие спустились с повозок, выражая скорее облегчение, чем что-либо другое. Помпейан вышел последним, и, пока остальные вельможи направлялись к главному входу в большой дворец вслед за своим господином, сириец поклонился своему зятю, императору, и, повернувшись, направился в город без сопровождения.

Солдаты Четвертой преторианской когорты, стоявшие на страже, открыли большие ворота с одной стороны главного здания, и оттуда выбежали рабы, взяв под уздцы животных, которые тащили повозки, и поведя их во вспомогательные помещения.

Руфин сидел вместе с остальными, потея от жары, пока его конь отбивал хвостом надоедливых мух. Время шло, пока колонна, теперь уже простая когорта всадников в белом, без важных пассажиров, ждала дальнейших указаний. Наконец префект Переннис, проследовавший за императором во дворец, вернулся, сел на коня и, бросив мрачный взгляд на колонну, жестом указал вперёд. Прозвучал сигнал «Букцины», и отряд тронулся в путь.

Объехав огромную площадь перед императорским дворцом, когорта рысью поскакала вниз по склону к триумфальной арке у подножия. Поворот направо провёл их между обширным банным комплексом и величественным храмом, превосходившим все, что он когда-либо видел. Только он почувствовал, что начинает привыкать к постоянному потоку славы, от которого он чувствовал себя таким провинциалом, как его взгляд упал на огромную арену Флавиев, и он вновь заворожённо замер.

Главный амфитеатр Рима изгибался изящными рядами арок. Руфин не был новичком в играх; он видел, как лучшие рабы Испании сражались друг с другом, а иногда и с дикими зверями на арене у себя на родине. Но амфитеатр Таррако, высеченный в склоне холма и нависающий над синими водами Mare Nostrum, мог вместить шестнадцать тысяч зрителей, будучи заполненным до предела. Огромное сооружение перед ним теперь, должно быть, вмещало вчетверо больше; поистине ошеломляющее зрелище.

Однако дальнейшие возможности для восхищения были у него отняты, когда колонна свернула перед огромным эллипсом и рысью двинулась по широкой улице. Самым заметным изменением, когда когорта въехала в густонаселённый жилой район Виминалиса, прижимающийся к склону, стал запах. К запаху навоза, как конского, так и человеческого, который лип к дренажным канавам дороги, несмотря на совместные усилия рабочих с ведрами и дождь, постоянно липло жужжание мух. Центр большого города с его расписным мраморным покрытием, казалось, был практически свободен от фекалий, несомненно, благодаря огромной канализации, протекавшей под ним, и стараниям государственных служащих. В остальном же городе всё было иначе.

Поездка по длинной прямой дороге, пересекавшей сердце района, казалась бесконечной, вонь забивала ноздри и вызывала рвоту. Его интерес к окружающему угас по мере того, как город всё больше напоминал трущобы: лишь изредка встречались величественные подъезды к роскошным резиденциям, стоявшим вдали от грязных улиц, окруженным собственными благоустроенными парками.

Наконец, после мучительных четверти часа, колонна достигла своей цели. Высокая кирпичная стена с зубцами возвышалась над соседними домами, разделяя их на приличном расстоянии. Лагерь преторианской гвардии был огромен: размером с легионерскую крепость, и находился так близко к городу, что фактически являлся его частью. Ворота распахнулись для приближающейся колонны, и первая когорта с благодарностью прошла внутрь.

По очередному сигналу Перенниса и под аккомпанемент музыканта колонна остановилась на пыльной открытой площадке. Руфинус остановился вместе с остальными, окидывая взглядом казармы, которые станут его домом на ближайшие двадцать лет.

Главная улица тянулась от этих ворот до аналогичных, примерно в четырёхстах шагах, и была застроена огромными кварталами зданий с белой штукатуркой, крытых красной черепицей и часто с верандой и колоннадой. Она была значительно величественнее и просторнее любой легионерской крепости, от неё отходили широкие проспекты. Люди сновали туда-сюда по своим делам, создавая в крепости свою собственную, кипучую жизнь, словно в маленьком, замкнутом военном городе. Где-то примерно на полпути Руфин едва различил парадный вход в здание штаба с его огромными мраморными колоннами и треугольным фронтоном, украшенным резными фигурами.

Два одинаковых храма стояли друг напротив друга около ворот, через которые они вошли, а огромный действующий фонтан с минимальным количеством украшений свидетельствовал о том, что один из многочисленных городских акведуков снабжал лагерь водой еще до того, как достигал городской застройки.

Его внимание снова привлек Переннис, который спешился и передал поводья одному из старших офицеров. «Отведите своих лошадей в конюшню, доложите дежурному клерку, а потом можете делать, что пожелаете, до конца дня. Рекомендую вам в первую очередь принять ванны».

Мужчины ухмыльнулись и облегченно поникли.

«Но не расслабляйтесь слишком сильно. Я хочу, чтобы вы все были в полном боевом строю через час после седьмой вахты».

Руфинус сгорбился в седле. Час после седьмой стражи означал, что на первом сборе всё ещё будет темно. И, несмотря на то, что вечер был отдан им в полное распоряжение, префект явно ожидал, что сегодня вечером вся когорта почистит и отполирует своё снаряжение.

«Уволен!»

Когда префект направился к штабу, Руфин спешился вместе с остальными и повёл коня, пристроившись в хвосте и следуя за ними, пока они не скрылись под огромной аркой, ведущей в массивное сооружение с небольшими щелевидными проёмами в стенах. Пройдя под аркой, он увидел, что здание построено вокруг большого центрального двора, пахнущего тёплым конским навозом.

Его взгляд устремился на людей впереди, и он с тревогой вздохнул, почувствовав, как его сапог по щиколотку увяз в куче навоза. Остановившись, чтобы взглянуть на свой вонючий, покрытый дерьмом ботинок, он вздрогнул, когда свежий ком коричневой жижи ударил его по ноге чуть ниже колена.

Он удивлённо поднял голову. В тени под аркой, у боковой стены, стояли трое мужчин. Они расчищали вход от неизбежного скопления навоза, и у всех были лопаты: двое опирались на них, стоя рядом с огромной кучей навоза, а третий, ухмыляясь, поднял лопату после удивительно точного броска.

Руфинус смотрел с недоумением, которое постепенно переросло в гнев.

Он никогда раньше их не встречал, и они, конечно же, не могли заметить одного вернувшегося новенького? В последний раз, когда он был в другой когорте, он был бородатым и с развевающимися локонами. Он нахмурился.

Человек, бросивший навоз, выпрямился и с мерзкой ухмылкой сказал: «Добро пожаловать в Рим, argentulum ».

Аргентулум! Вот уж точно «маленькое серебро»!

Руфин глубоко вздохнул, почувствовав, как его снова захлестнула волна гнева. Хаста пура, его главная награда за действия в Маркомании, была завёрнута в запасной кусок кожи от палатки и несена вместе с двумя пилумами. Стражнику потребовалось бы немало смекалки, чтобы заметить лишний снаряд и опознать в нём бывшего легионера, перешедшего в их ряды в Виндобоне.

Он недоумевал, почему на него обрушилась такая злоба и как они так легко его вычислили, когда увидел фигуру Скопиуса, стоящего на открытом дворе за аркой, сжимающего поводья коня и массирующего нос, который так и не принял своей первоначальной формы после того, как Руфин расплющил его по лицу. Скопиус злобно посмотрел на него и отошёл, исчезнув из виду.

Руфинус повернулся к трем мусорщикам и вопросительно поднял брови.

«Давай, аргентулум. Иди к черту и поцелуй задницу Патернуса, пока мы займёмся настоящей работой».