Источник: www.gov.pl

Солнышко. Вышел на лужайку. Лег. Думаю – пришел бы какой-нибудь милиционер (так подумал) и добил бы меня. Не было сил. Пролежал полчаса. Заснуть не могу.

И стало возвращаться чувство к жизни – сильнее и сильнее. Всеми хитростями – остаться жить.

Я вышел на Могилевское шоссе. Он забито беженцами из Минска. Встречаю двух писателей в толпе – Федора Шинклера – белорусского писателя. Идет с женой, с детьми – мой сослуживец по редакции. С ним еврейский поэт Мендель Лифшиц. Я подошел к ним. Хотя не хотел, чтобы меня кто-нибудь видел. Во мне сработал простая целесообразная мысль. Зная, догадываясь, что на постах стоят патрули и стреляют подозрительных. Я решил итти с этими людьми – чтобы они могли сказать, что они знают меня.

– Ребята, скажите, что я вышел из Минска, у меня нет документов – бомбили, бежал.

– Ну, хорошо, – не очень охотно.

Спрашиваю:

– Что говорили о моем исчезновении?

– Узнали недавно. Думали, ты в Белостоке.

– Что говорили?

– Говорили, что ты племянник Розенберга (Альфреда)[4], никакой не еврей, не Березкин, что ты племянник. Все поверили.

Подошли к большому мосту через Березину.

Охрана. Спрашивают документы. Могло плохо кончится.

Ребята сказали – наш письменник, член Союза (с 39 года).

– Вы его знаете?

– Да.

– Ну, пройдите.

Они бы меня кокнули, как пить дать. На уме немцев держали, своих расстреливали.

Идем в местечко Березино – там родители жены Менделя Лифшица. Жена – там. План – забрать их и двигаться дальше на Могилев. Зашли к ним спать. Я улегся в стогу сена – заснул. Условились уходить в 6-ть утра. Я проснулся в 8-мь. Всех – след простыл. Оставили меня – ушли.

Дальше:

Я иду на Могилев с толпами беженцев. Я – из Могилева. Там жила мама и сестра. Иду домой – дом заперт, соседи говорят – они уехали.

В это время в Могилеве формировались маршевые батальоны из жителей города и беженцев. Беженцы шли на мобилизационные пункты и зачислялись в маршевые батальоны.

Во дворе швейной фабрики собирались маршевые батальоны. Сидел за столиком какой-то еврей штатский и записывал. Спрашивал документы. Но не очень лез, если документов не было. Просто – я назвал свою фамилию – документов не захватил, под бомбежками бежал. Профессию не спросил.

Я ночевал у тетки. Говорил им – надо уходить.

– Не пойду я никуда – дядя отвечает (муж тетки). Немцы очень культурный народ. Они изобрели швейную машинку (он работал в магазине – дядя Мейер).

Всю жизнь читал одну книгу: “Отчеты государственной думы.” Я говорю:

– Они убивают евреев.

– Не может этого быть.

Немцы уничтожили всех евреев в Могилеве – дядю Мейера и всю его семью, и невестку с двумя детьми. Немцы заставили ее петь “Катюшу” и убили сначала одного ребенка, потом второго.

Мое чувство тех дней:

– Если я погибну – а другого предположения в моих мыслях не было – так погибну и обо мне заговорят хорошо. А если пройду хорошо – вину снимут. И мысль – затесаться.

Ненависть к палачам была – но защищать от немцев надо. Желание затесаться, потеряться в армии. Такой клубок мыслей. А главное – воевать, ни в коем случае – в тыл. И в армии не встретить знакомого.

7-го июля маршевый батальон вышел из Могилева. Мысль о смерти на фронте не мучила.

[4] Государственный и политический деятель нацистской Германии, один из наиболее влиятельных членов Национал-социалистической немецкой рабочей партии (НСДАП, военный преступник.

Беженцы из Минска, конец июня 1941 года.

Источник: Википедия, фотограф Давид Минскер

Выселение в гетто евреев Могилева, 1941 год.

Источник: Википедия, Bundesarchiv, Рудольф Кесслер

К началу осени – в Курских лесах. Шли пешим ходом. Шли могилевчане, но я остерегался минчан. Были знакомые, но они не знали, что со мной было. В колонне со мной был один парень Борис – с виду простой, недалекий. Однажды обнаружилось, что он крупнейший знаток шекспировской эпохи (по профессии – технарь). Мог назвать 20 драматургов – современников Шекспира и дать им характеристику. В 37 г. его сняли из петли – его хотели сделать сексотом, от отчаяния он пытался повесится. Его сняли.

В лесах курских – народу множество. Оттуда брали в действующую армию. Я попал в 297 стрелковую дивизию. Дивизия была сформирована в начале войны в Кременчуге, и обороняла Кременчуг и была там вдребезги разбита. Не было и никакого оружия.

Назначили командиром отд. разведки. Звание – сержант. Полковник комдив подсчитывает потери. Пища, орудие… Потом спрашивает:

– А духовой оркестр! Вызвать капельмейстера.

Пришел… Ни одной трубы, ни барабана нет. Полковник стал орать на капельмейстера – страшно, дико. Не кричал ни на кого – ни на нач. артиллерии, на нач. химслужбы. На этого заорал:

– Вы думаете нам музыка не нужна будет. Мы еще в Берлин с музыкой войдем. Разжаловать в рядовые – в разведку (А тот – старик – полковник).

Была вера в победу…

Дивизия под Белгородом заняла оборону. Боев нет. Немцы не стреляют. Я – командир отд. химической разведки и наблюдений. У меня двое подчиненных. Шесть сводок шифрованных в сутки. Дикий холод. Множество обмороженных. Мы даем сводки о t воздуха, силы ветра, направление ветра, облачность – на случай газовых атак. Летнее наступление немцев, дивизия стояла под Белгородом – боев не вела. Стали отходить – угроза окружения. Дивизия стала рассыпаться – и рассыпалась.

Белгород в период немецкой оккупации 1941-43 гг. Источник: pastvu.com

Я попадаю в новую дивизию № 63 – полковника Козина [5] – дивизионные войска НКВД. Ничем не отличалась от других. По функциям – обычная стрелковая дивизия.

Лето – осень 42 г. Дивизия воюет в междуречье Волги – Дона. Несет большие потери. 19 ноября – наше наступление на Сталинград. Я – командир хим. разведки.

Вся дивизия бездействует – ждет своего часа.

Наступление на Калач (на Дону). Мы знали, что по всей степи рассредоточены румыны. Задание – пойти в степь и сбирать румын. Я собрал 22 румына – с оружием. Я вышел в степь, взял буханку хлеба, пошел с ними – 22 человека к начальнику дивизии. Подошел к землянке Козина – докладываю:

– Взяты в плен 22 румынских солдата, сержант такой-то.

Козин вышел из землянки – поблагодарил. Он крикнул:

– Сержанту Березкину бутерброды.

[5] Советский военачальник, гвардии генерал-майор, герой Советского Союза.

В ноябре 20-21 наша дивизия ведет бой под хутором Распопинским – там румыны. Там стояла, как потом оказалось, 9 дивизия.

Все, кого отправляли штурмовать – ни один человек не возвращался. Собрали все остатки – всех.

Тут мы простились с жизнью. И вдруг оживление на исходной позиции.

Оказалось, что весь румынский корпус решил сдаться в плен. Опять смерть миновала. На рассвете появились первые румынские машины, потом повалили румыны.

Проходя – отдавали минное оружие, ножи, пистолеты – ночь с 22 на 23 ноября. Много тысяч военнопленных.

Наша дивизия перестала существовать – остатки послали в район пяти курганов. Там мы формировались. Офицер записывал – имя, фамилия, звание, военная специализация и домашний адрес в жетончики – жетончики на шею. У меня адреса нет – жетончика нет.

В новой дивизии комбат оставляет при себе. Остальные по снегу – атака на хутор Мариновка. Все, кто поползли были или ранены, или убиты. Мне приказ комбата:

– Пойди, найди Рабиновича – почему не ведут огонь.

Почти дополз – вижу, он убит. Почувствовал удар будто палкой по левому локтю и струйка крови из рукава. Повернулся – ползти назад. Отморозил пальцы на левой руке. Как повернулся – такой же удар по правой руке – точно там же, в локтевом суставе. Вокруг пули. Попадание в заплечный мешок, где котелок.

Это – снайпер был.

Выволокли меня, привезли в санземлянку. Сняли плечевой мешок – в нем две книги: томик Маяковского и “Очарованная душа” Р. Роллана. Один том подобрал в разбомбленной станице. Отправили в госпиталь – бывшая школа в станице. Руки загипсовали. Я – без рук. Кормили с ложечки девчата.

 Сижу на нарах. Мне кричат с других нар:

 – Абраша, чем ты будешь сейчас торговать.

 Я промолчал.

 Потом сани, санпоезд. Тут уже рай – чистота, питание, книги. Привезли в Сызрань, в стационарный госпиталь.

 Лежал на сцене, на полу. Смотрел “Мать” и “Мы из Кронштадта.”

 Как-то входит один, падает на колени:

 – Слушай, помнишь, я кричал, чем торговать будешь. Извини меня, дурака.

 Потом делился едой.

Советские войска наступают на Калач, ноябрь 1942 г.

Источник: Википедия

Румынские военнопленные, захваченные в плен близ деревни Распопинская в ноябре 1942 года.

Фото Натальи Боде. Источник: no.pinterest.com

В госпитале одна забота – не дай бог встретить минчанку.

И вот вижу среди сестер – преподаватель еврейского языка в Минском еврейском педагогическом техникуме. Увидела меня, всплеснула руками.

Я ей неосторожно:

– Никому не говорите, что вы меня видели.

– Никому, никому не скажу, отдыхайте.

В бою не было страшно – но на переформировке в госпитале – только об этом и думал. На отдыхе – наступает время смершевцев: кто читал листовки, кто что говорит. На отдыхе меня страшно тянуло к землянке, к начальнику особого отдела. Подойти, сказать: не могу жить с этой тайной. Вину не чувствую, но понимаю всю их черную душу: пощады не будет, если узнают. Так может лучше сознаться самому – будет снисхождение.

Женщина не предала.

Выздоровевших – 2,5 мес. – в поезд и под Ясную поляну, где формируется 25 танковый корпус.

Меня – командиром отд. автоматчиков на броне.

Прошел бои под Орлом – мы там стояли в обороне.

Мне почти (нечего) было делать.

Под Орлом – стоим в старой церквушке. Немцы бьют по церкви – сыпется штукатурка, но церковь стоит.

В церкви был убит комсорг батальона, лейтенант Нишаков – меня назначили комсоргом батальона. Нас бросили под Киев – где немцы снова наступали на Киев.

Наступление на Ровно. Там была ставка Коха и вся администрация. Городская канцелярия. Там папки валяются. Случайно подобрал одну – это было дело на еврейскую девушку. (Я уже работал в корпусной газете “Сталинец” – ежедневная газета). Пересилило литераторское – написал одну заметку и подпись “сержант Березкин” – о том, что с дивизией прибыл сын Чапаева – и меня вызвал майор Марк Федорович Кушнир:

– Мы тебя возьмем в редакцию. Но без жалования. Литсотрудником.

Я стал тянуть газету. Стихи писал, номер делал, передовицы, листовки перед началом наступления – работал честно. Майор был доволен. Самое ответственное, где нужны эмоции – там я писал.

В деле было: переписка на разных уровнях. Эта девушка должна была быть в Бабьем Яру. Родители погибли. Она – исчезла. Искали в Белой церкви – там расстреляли украинца – шофера со всей семьей, который скрывал ее. Наконец девушку нашли и ликвидировали.

В Ровно обнаружили ров, где лежало 27 тысяч ровненских евреев. Работала чрезвычайная комиссия по расследованию. Привлекли меня – составить протокол. Я начинаю: здесь лежат убитые советские граждане еврейской национальности. Какой-то чин сказал: зачем подчеркивать. Для меня было неожиданностью.

Ровенское гетто.

Источник: au.pinterest.com

Евреи из гетто Мизоч (ближайший крупный город - Ровно) перед расстрелом. 14 октября 1942 год.

Источник: Википедия

После Ровно – Дубно.

В Ровно – Дубно снова за горло взяла тайна – душит. Хотел с кем-нибудь поделиться: жить не могу. В Дубно встретил одного минского редактора – он изумился:

– Как ты?

Я сказал: – Освободили.

– Кто тебя посади?

Я назвал.

Я решил – тут конец. Он обязательно скажет – Коновалов, антисемит. Потом проводил компанию космополитизма. Уверен был, что доложит. Решил предупредить. Пошел к Кушнеру.

– Мне надо поговорить.

– Что случилось с тобой?

Стал говорить:

– Был арестован до войны. Не освобожден законом. Удалось бежать.

Он схватился за голову:

– Ах, зачем ты мне сказал, лучше б молчал. Но ведь ты прошел всю войну. Слушай – молчи. Я никому не скажу и ты молчи.

Он в юности служил у Котовского. С тех пор не мог равнодушно смотреть на лошадь. Однажды – выскочил в окно – увидел лошадь. Вскочил на какую-то проходящую мимо лошадь.

Он был дико расстроен. Но никогда не возвращался к этому. И я молчал.

И Коновалов – молчал.

Когда вторично арестовали в Берлине в 49-м. Порядок такой: по окончании следствия знакомят с твоим делом. Показывают показания тех, кто на тебя доносил. Стукачей не показывали. А вызванных – показывали. Владимир Андреевич Вихлянцев на меня поглядывал плохо – сотрудник газеты “Сталинец”. Он показал, что я был в Вене и очень хвалил Вену. Я вообще не был в Вене. Остальные – хорошо.

Среди показаний – беседа следователя с Кушнером.

Мой следователь спрашивает:

– Вы кому-нибудь рассказывали во время войны, что бежали?

– Нет.

Показания Кушнера.

Вопрос:

– Вам Березкин не говорил о своей военной контрреволюционной деятельности, не говорил, что бежал?

– О контрреволюционной деятельности не говорил. А что бежал – говорил.

– Почему не доложили?

– Я решил, что человек, который прошел всю войну и был ранен под Сталинградом – не мог быть плохим человеком и ареста не заслуживает.

И последняя попытка – после разговора с Кушнером – все думал, что если приду сам – легче будет. Все время грызло одно: не могу жить в тайне, надо признаться.