"ИЗЯ, НЕ ДАЙ ПРОПАСТЬ МОЕЙ ЖИЗНИ..."

Рассказ Григория Березкина о репрессиях в Беларуси,

записанный Исааком Крамовым

Часть вторая

Вместо эпиграфа.

15.III.– 79 г.

Вечером гуляем с Гришей.

– Изя, не дай пропасть моей жизни.

– Нет, Гриша, не дам. Не знаю, получится ли, что хочу. Но что-то получится.

В марте 1979 года в квартиру на Ленинградском проспекте к Исааку Крамову приехал из Минска Григорий Березкин. Ольга Павловна Коган, приемная дочь Крамова расскзала мне об одном из этих вечеров.

– В тот вечер Гриша и папа закрылись в кабинете и всю ночь о чем-то говорили. Вернее говорил Березкин, а папа записывал. Я запомнила навсегда эту фразу: – Изя, не дай пропасть моей жизни.

Сохранилось две тетради, исписанные неразборчивым почерком Крамова. Видно, что записывал он живой рассказ, с тем, чтобы потом поработать с этим материалом и написать обо всем, что услышал в том марте от Березкина. Он взял эти тетради с собой в Ялту, но 23 октября того же года Исаак Наумович Крамов скоропостижно скончался, через 4 дня после своего шестидесятилетия, так и не успев сделать эту работу. Григорий Березкин ненадолго пережил Крамова и умер 1 декабря 1981 года.

Теперь мы с Любой не даем пропасть всему тому, о чем рассказывал Березкин и тому, что за все годы жизни было написано Крамовым.

К сожалению, остались только небольшие листочки с планом повествования, работа над этими записями так и не была по-настоящему начата, поэтому мы приняли решение дать слово самому Григорию Березкину и опубликовать эти его воспоминания так, как они и были им рассказаны – без купюр и без особой редактуры. Конечно, некоторые моменты этого повествования могут удивить, иногда даже шокировать, но мы приняли решение оставить все, как есть. Ведь именно это и составляло жизнь тогда.

Сейчас, в наши страшные часы, когда репрессии становятся неотъемлемой частью современной жизни, нам кажется особенно важным опубликовать этот материал.

Это вторая часть воспоминаний, но не окончательная.

Вокзал, Минск, 1941 год.

Источник: https://pastvu.com

28 апреля 41 г. – еду в Белосток в командировку – с лекциями о советской поэзии. Поднялся на первую ступеньку вагона – днем – кто-то кладет сзади руку на плечо. Обернулся. Александров. Так назывался человек, который курировал Союз писателей – работник НКВД – оперуполномоченный. С ним никто не заговаривал – обходили и боялись. Лет 28. Высокий. Русский.

– Можно тебя на минутку.

Знал, чем он занимался, но мысли еще нет. Страшно допустить, что жизнь кончается.

Я говорю:

– Поезд сейчас отойдет.

– Ничего, поедешь следующим.

И ведет меня в здание вокзала. Вводит в большую комнату, в которой ничего нет, кроме бильярдного стола. Два ожидающих нас молодых человека снимают со стола шары и кий, изображая страх перед моим нападением на них с шарами и киями (оба в штатском). Застигли врасплох врага. На столе шинели с зелеными петлицами НКВД. Одевают на меня. И фуражку, только без сапог. Выводят, вводят в машину (чемодан забирают – там материал, я вез, чтобы сшить себе костюм). Сажают в машину и везут.

Изображают сложнейшую “операцию” по поимке врага. Все – молча.

Везут. Из окошка вижу – идет Козьма. Я инстинктивно рванулся, крикнул “Козьма”. Они прикрикнули.

Тюрьма. Долго не пускают. Раздели. Обыск. Камера. Я думаю – конец.

Ход моих мыслей: память о тех, кто прошел до тебя (следств. тюрьма – американка, круглая, советская постройка). Широкие лестницы, сетки. Вот этими лестницам, натертым до блеска подошвами, сошла в преисподнюю вся Красная армия во главе с тремя маршалами.

Писатели – люди добрые, что они могут – пить, болтать. Но герои Сиваша, богатыри – с ними что сделали. Их здесь ломали.

Стало страшно. Очень страшно. Конец жизни. Мне 22 года. Безысходно.

Надо было так: убейте, лгать не буду. Но я не сильный человек. Я человек по натуре не способный врать.

Я говорил Ш., что Гамарин не враг, почему закрыта еврейская школа, сказал Алекс. Шарапову: – Пусто стало в литературе после ареста Харика, и прочитал Сельвинского “На Смерть Маяковского” (как будто вынесли огромный шкаф).

(Примечание И.Ш. – в оригинале: "И стало в поэзии жутко просторно,

Точно вывезли широченный шкап").

Эди Огнецвет[1] я говорил:

– Отменили стипендии, как будут жить. Донесли. Мальтинскому[2] я сказал, что фашизм ловко спекулирует на народном чувстве.

Когда следователь мне говорил эти мои фразы – я вспоминал, кому и где я это говорил. Я признавал, что говорил. (перед войной начали брать за еврейские мотивы).

Главное обвинение – 58 10-11 – индивидуальные разговорчики и групповая связь – организация – еврейская националистическая организация.

Разговоры о судьбах культуры, о закрытых школах. Когда освободили западную Белоруссию – много молодежи. Письмо – хорошо бы возобновил работу закрытый еврейский сектор института литературы Академии наук БССР. Поэт Каменецкий,[3] его идеи, придумал – написать такое письмо в президиум Академии наук. Я подписал вдвоем с ним. (Каменецкого арестовали после войны).

[1] Советская и белорусская поэтесса.

[2] Еврейский поэт, драматург. Писал на идише.

[3] Еврейский поэт, переводчик. Писал на идише.

Тюрьма, назаваная в народе "американка", которая начиная с 20-х годов прошлого века использовалась сначала ЧК, затем НКВД и до настоящего времени КГБ Беларуси.

Источник: https://www.svaboda.org

После меня арестовали Зелика Аксельрода, поэта, брата художника Меера Аксельрода, и прозаика Элю Кагана – молодого, 27 лет. Не успели до войны взять остальных намеченных. Пыток не было. Я потерял себя, был деморализован. Признавал, что была такая еврейская организация. Следователь – избитое оспой лицо, маленький. Язвенник, русский. В минуты отдыха:

– Слушай, а сколько собак у Пришвина.

– Не знаю.

Стал называть собак Пришвина (по его произведениям).

Или такое:

– Что сказал Горький о человеке.

– Горький сказал, что человек звучит гордо.

– Хуя. Горький сказал: “Если человек не сдается, то человека уничтожают”.

Я хотел одного – чтобы отпустил спать. Допрашивали ночью. Страшно хотелось жить.

В одну из ночей – забирают, везут в другую тюрьму. Уже – на следствие, на ул. Володарского – где ждут приговора. Тюрьма заполнена – гудит от голосов. Тут и “указники” (опоздание, прогул) и преступники.

Сижу с поляком. Тот сам признает – заброшен немцами как диверсант.

Ни слова по-русски. Но читал по-русски.

"Внимая ужасам войны" (Некрасов).

Никто пока не вызывает. Это – примерно 15 июня.

22 июня меня вызывают к следователю. Следователь приезжает ко мне. О войне, что началась, я ничего не знаю. Следователь ничего не говорит. Обычный допрос. 23-го слышу гул самолетов, стрельбу орудий, – ничего не понимаю.

Поляк, переживший бомбежку Варшавы, забрался на подоконник, говорит:

– Юнкерсы, война.

23 июня в часов 11-12 дня бомбежка.

К вечеру – всех из камер во двор. Слышу кричат:

– Быстрей, быстрей. С вещами, без вещей – как хочешь.

Двор забит людьми. Встречаю знакомых, которые, когда меня посадили, были на воле. Зелика Аксельрода, Якова Скальского – артиста, польских поэтов – Константина Ансельма и Теофиля Гловацкого.

Кинорежиссера-документалиста (фамилию забыл, Владимир – фамилии не помню).

– Ты что здесь.

– Взяли три дня назад.

– За что?

– Тут какая-то твоя вина.

– Как?

– Помнишь, я пришел с подружкой.

Когда он пришел, подошел к моему книжному шкафу – там стояло 2 книги Сталина. Он сказал:

– Мало Сталин написал. Ленин больше.

Подружка донесла. Дали очную ставку – она подтвердила.

Нас выводят из двора – толпой ведут по шоссе. Охрана – с автоматами. Собаки. Мы с вещами. Ведут по Могилевскому шоссе. На выходе из города вижу – убивают людей. Берут кого-то из колонны, отводят в сторону, слышны выстрелы. Кого берут – мог попасть и опоздавший на работу. Видно приказ – уничтожать.

Присматривалось и пострашнее. Рядом шла молодая полячка. Сбила каблучок. Молодой поляк стал ладить ей что-то, – чтобы могла итти. Оттащили обоих в кювет – расстреляли. Все время слышишь – щелк, щелк…

Мое ощущение – ужас, конец.

Тюрьма на ул. Володарского (Пищаловский замок).

Источник: Википедия

В первую ночь дают привал в лесочке. Недалеко от меня группа молодых не русских людей. Богатыри.

Кто они? Никто не знает. Держатся особняком. Это группа эстонских летчиков. Когда наши вступили в Эстонию, им дали месячный отпуск. Они возвращались в Эстонию. В Минске их сняли и в тюрьму (думая, видно, что будут служить немцам). В эту ночь летчиков отвели в сторону и всех расстреляли.

Люди старались с обочины, с края колонны – в центр. Ни стона, ни крика. Всё замечают – но молчат. Никто не смеет ничего сказать. Берут, кто замешкался, кто устал – этих сразу убивали. Старались – не замешкаться.

По обе стороны колонны – бегущие из Минска люди. Евреи. Вереницы машин, начальство бежит.

На этом привале Зелик Аксельрод (его взяли на улице через месяц после меня):

– Ну и что?

– Я все подписал, – и то, что я руководитель этой организации.

Ему холодно – в обычной летней одежде – я в пальто. Зелик говорит:

– Мне очень холодно.

У меня была нательная рубаха. Я ему дал. Он надел поверх своей рубахи.

Идем дальше – под утро стреляют.

Охрана разъярена, раздражена запахом крови. Кого ведут – "немецких агентов".

Местечко Червень – в 40 км от Минска. Там – огромная тюрьма, говорят с екатерининских времен и огромный тюремный двор. Приводят во двор – нас было тысяч 5. Много поляков – из западной Белоруссии.

В тюремном дворе – столик, за ним – офицеры. Два офицера со следственными делами. Ночь на 26-е июня (40 км шли два дня). 27 июня – немцы в Минске.

Идет отсев и отбор. Вызывают людей к столикам.

– Вы по какой статье?

Дела лежат кучно. Сначала смотрели, потом махнули рукой – не стали смотреть. Спрашивают – можно отвечать, что хочешь.

Зелик говорит:

– Пойдем.

– Нет, пусть устанут.

Разделяли.

– Иди туда – показывают на открытые ворота.

Или:

– Иди туда, к стене.

Ясно было, что кто к стене – будут расстреливать. Подходим.

– По какой статье.

Я мог бы солгать.

Но я начал:

– 58-я, но это все выдумка – я хочу на фронт.

Не дослушал:

– К стене.

И Зелик – так же. Стал доказывать, что хочет на фронт. И его – к стене.

Осталось у стены человек 200. Остальных выпустили. Большинство людей не русского облика. Повели в лес. Стали стрелять по толпе. Это была ночь на 27-е июня, почти рассвет. Стали стрелять по толпе. Толпа в движении – на узкой лесной дорожке. По бокам – охрана, собаки, тяжелые грузовые машины. Трупы тут же грузят на машину. Охрана в форме внутренних войск.

Крик – кто-то из охраны:

– Своих перебьете, перестаньте. Стали выдергивать из толпы. Я шел – с одной стороны под руку держал меня Зелик, с другой Яша Скальский. Вижу, что Яшу отрывают. Яша держится за меня, кричит:

– Я по радио читал Анну Каренину.

Были литературные чтения. Он читал.

Кричал истошно. Оторвали – оглядываюсь – Яши нет. Убит.

Минут через 10 – отрывают Аксельрода. Кричат ему: лежи, ложись. Он лег – тихо, молча, – цеплялся сначала молча за меня, потом лег. Щелк – убили.

Это был хороший человек, 37 лет, мы были товарищи, вместе выступали на вечерах, вместе гуляли.

Фотография поэта Зелика Аксельрода в молодости. Зелик Аксельрод незадолго до ареста в 1936 году.

Источник: Википедия

У меня – что я думал в эту минуту – читал про себя две строчки Бориса Корнилова из поэмы “Триполье”:

Тяжело умирать,

А особенно смолоду.

Бормочу. И еще – дикое желание – борща, щей захотелось необъяснимо. Страха не было. Скорей бы… И все. Желания жить не было. Нежелание жить – не то, чтобы желание смерти. Нежелание жить. Такое состояние явилось в эту ночь – как будто все происходящее не меня касается. Что-то сплелось – и судьба самого Корнилова. Мысль – и умру, к рассвету.

Все перемешалось.

Осталось человек 20. Кричат:

– Лечь.

Ложимся ничком.

Они устали. Садятся на бугорочки. Слышу разговор:

– Как с ними.

– Гранатами забросать.

Это не вызывает во мне ничего.

Попадем в своих.

Крик:

– Подняться.

Поднимаемся.

– Бежать!

И по бегущим из всех автоматов очередями.

Я оказался в топком густом лесу. Бросаю пальто и с него – по трясине с одного бугорка на другой. Вижу еще двух живых – тоже с бугорка на бугорок.

Выстрелы замолкли. Машины отгудели – ушли. Два оставшихся – были поляки, диверсанты. Признались лично в этом. Спрашиваю их:

– Что думаете делать?

Они посмотрели, как на идиота:

– Немец вот-вот должен быть здесь.

– Давай дожидаться своих.

Посмотрели внимательнее, поняли, что еврей.

– А…

Говорит:

– Неподобный на жида. Немцы не узнают.

Оба исчезли.

Тут мне захотелось умереть.

Мемориальный деревянный крест в городе Червень под Минском (Беларусь), где НКВД расстреляло несколько тысяч заключенных, эвакуированных из Минска перед наступлением немецких войск в 1941 году.