Коллектив редакции газеты "Сталинец" 25-го танкового корпуса, 16 апреля 1945 года.

117 километров до Берлина. Провинция Бранденбург. г. Дейн Загар.

В центре – редактор майор Кушнир.

Источник: gsvg33.narod.ru

Г. Берёзкин (слева) в редакции газеты «Советское слово» (весна 1945 г.)

Источник: belisrael.info

После войны – 45 г. в Ораниенбурге, концлагерь Заксенхаузен. Мы стоим на частных квартирах. Я уже младший лейтенант. Решаю пойти к соседу – капитану, нач. СМЕРШа. Решил окончательно. Подхожу к его дому. Толпа стоит над трупом. Он выбросился из окна 3-го этажа. Лежит в луже крови.

Офицерское звание – я получили в начале 45 г. Как сотрудник газеты. Полагалось офицерское звание. Мы шли на Берлин, повернули на Дрезден и дальше на Прагу – спасать город. Воевали на Зееловских высотах, на Нейсе – на Одере.

После Праги – в Германию. Журналистов вызвали в Берлин. Газетчики расформированных частей. В Германии организуется “Советское слово” – газета советской временной администрации. Меня – единственного беспартийного – брали с трудом. Я сказал, что член Союза писателей – взяли. На должность “писатель в газете”. В этом положении я разъезжал по советской зоне в Германии.

Дикий страх перед каждой анкетой – заполнить анкету – что на эшафот итти. Перебивало страх общее настроение причастности к большой истории.

Я разъезжал по Германии, писал статьи – судьбы Германии.

Главная тема – что ты, немец, думаешь об этой жизни?

Живу у двух старух – мать и дочь – 90 и 70 лет. Одна – вдова 71 года, вторая – вдова 14 года. Когда заболел скарлатиной, не отходили и ночью. Было одно абрикосовое дерево – приносили тарелку абрикос.

К немцам у меня доброе отношение.

Я их и кормил.

Выпускаем мы первомайский номер. Идет Сталин – останавливаем машину после каждой сотой газеты – смотрели, не ослабела ли краска, четко ли. Старый печатник разводит руками:

– Я печатал Гитлера. Никто не останавливал машину. Так нельзя работать.

Однажды пришли ночью ко мне выпить – 5 человек офицеров. Проходили мимо старух на цыпочках – чтоб не разбудить. На утро старухи в слезах:

– О, русски офицер.

Однажды в библиотеке комендатуры взял книгу О. Генри “Короли и капуста” – это была книга из Могилева, библиотеки, где я работал после исключения из института и где ставил на книги (инвентаризировал) печать и номера. Это была книга, помеченная моей рукой.

В 41 г. в минской тюрьме мне бросили две книги. Одна из них “Пархоменко”. Не успел ее дочитать – бомбежки, война, этапирование. А в 49-м в Минске, уже когда привезли из Берлина – снова бросают две книги – одна “Пархоменко. Тот же экземпляр, и я открываю на той же странице, где бросил читать – прошла война мировая, а книга – осталась. Мое личное маленькое время выплыло над большим историческим временем и перечеркнуло его. Я снова открыл на той же странице, где Ленин говорит о Мамином-Сибиряке.

Война, 20 миллионов погибли, уже Хиросима была. А я – книгу дочитываю.

Берлин. Разъезды по нашей зоне без конца. Видел все. Вместе с тем, что тяготила судьба моя – испытывал большой духоподъем, что я участник больших исторических событий. Большой истории. Чувство мое – что наша победа в этой войне – не только победа над фашизмом, но и разрешение каких-то болезненных узлов немецкой истории. Мне казалось, что комендант, который делит немецкие земли для крестьян – что он продолжает дело Мюнцера (делила земли советская армия – проводила земельную реформу).

Хотел писать о нашей победе над гитлеризмом в свете разрешения больных узлов немецкой жизни – Мюнцер, искоренение милитаризма прусского духа – все то, что ненавидел еще, прочитав Гейне, Р. Роллана. Было у Гете…

В Германии всегда поражало, что крупнейшие писатели писали в отрыве от социальной жизни, от насущных нужд. Философия – на высоте. А реальность… Не брались. Тут разрешались именно социальные проблемы.

В этом смысле деятельность советской администрации была положительной. Коменданты были хорошие ребята – были исполнены ответственности.

Был в Веймаре. В 7 км от Веймара – Бухенвальд. Люди, которые бывали в Веймаре – прикидывались, что не знают, что в Бухенвальде жгут людей. Это чисто немецкая черта.

Советская артиллерия обстреливает немецкие позиции во время битвы за Зееловские высоты.

Источник: Википедия, Bundesarchiv

Меня очень тронул один случай – желание новых немецких властей ликвидировать отрыв между искусством и жизнью. Это делалось наивно, но трогало. Металлургический комбинат. Самодеятельность ставила “Мнимого больного” Мольера. Но повернули так, что “мнимый больной” – рабочий, прикидывающийся, чтобы не работать. Я написал об этом спектакле – сочетание Гете, олимпийство, передавшееся массе немцев, Бухенвальд и постановка Мольера на этом комбинате. Все это в одной статье. Ростки нового. Работой в области культуры руководил немецкий эмигрант, вернувшийся из Москвы.

Приехал ансамбль Александрова. Выступали на одной из самых больших площадей Берлина – “Жандармплац”. Тут находилась редакция нашей газеты (орган советской администрации СВАГ – советская военная администрация в Германии). Они вышли – и почти вся площадь запела “Интернационал”. Это был 48-й год. Это меня поразило – немцы знали все слова. Никто из стоящих там наших слов уже не помнил.

Впечатление огромное. Как будто разрешили все немецкие задачи – таково мое настроение. Моя статья о Мюнцере, о Лютере, о том, что мы победили не только фашизм, но и пруссачество, идеализм, бюрократию – мы решали коренные проблемы немецкой истории. Писал ее долго – 30 первых абзацев. Это мое исповедание веры: все сюда вошло, весь мой гуманистический пафос. Писалась ___ _____ статья.

Сказал редактору – Николаю Антоновичу Бубнову – я ему предложил такую тему – общую: История Германии в связи с нашей победой над гитлеризмом.

За два дня до ареста я сел за нее. Обложился книгами. Особенно меня интересовала крестьянская война – Мюнцер и кр. отступничество Лютера (когда увидел, что крестьянские требования идут слишком далеко – “надо резать, как собак”). Статья писалась. Дальше я не мог писать: ничего не шло. Ответственность была большая. Давило. Я хотел сказать все, что в было доброго – интернационализм, знание Германии. Итог: победа над гитлеризмом, победа над всеми темными сторонами немецкой истории. Идеализация, конечно.

Меня арестовывают 19 июля 49 г.

Ведут к следователю – белобрысый, в форме летчика. Первая фраза его:

– Ну, и на чем же мы остановились 22 июня 1941 года?

У него уже были вещи, изъятые обыском.

И на столе у него все 50 стр. – варианты начала статьи. Ни с того, ни с сего он говорит, роясь в этих страничках:

– Неужели так трудно пишется? Почему столько бумаги испортил? О чем хотел писать?

Я рассказал.

– Почему трудно начинал?

– Трудно пишется.

– Нет, не потому. А потому что ты так мучился, доказывает, что ты не советский человек. Советский человек сразу же написал бы.

Исторический «концерт на руинах» в Берлине 18 августа 1948 года. Дирижирует Б.Александров.

Источник: nasledie30.tmweb.ru

Григорий Соломонович Березкин, портрет военных лет.

Источник: mishpoha.org

На данной странице мы опубликовали вторую часть воспоминаний Григория Березкина, рассказаных в ту ночь Исааку Крамову в Москве. Это долгий и тяжелый разговор, занимающий несколько тетрадей и его невозможно уместить в нескольких лендингах. И почти каждое слово в этом страшном разговоре – важно.

Иногда это сложно даже объяснить, потому что какие-то вещи в этих воспоминаниях в современных реалиях воспринимаются иначе, но мне кажется необходимым дать полное представление о том страшном времени, о том, что чувствовали тогда многие люди.

Мы продолжим публиковать дальнейшие воспоминания Григория Березкина.

Не для коммерческого использования.

Дизайн и верстка, подготовка материалов:

Ирина Шанаурина shanaurina@gmail.com

Все печатные материалы принадлежат Л. Б. Сумм