Когда солнце умирает и кровоточит тьма, она – та черная овца, которых я считаю.

Непредсказуемая. Чужое сожаление. «А что, если». Повторяющаяся ошибка.

Она танцует просто так, ни для кого, и воет с волками. Дитя луны с духом цветного кольца настроения.

Она – любовь всей моей жизни.

Мия

– Теперь ты занимаешься фотографией? – спросил Итан.

Мы прошли мимо той самой лавочки, на которой сидел мой отец, когда признался в обмане.

Брюс, мой отец, сказал, что он будет рад видеть меня дома, но больше не мог жить под гнетом лжи. Любил ли он меня на самом деле? Или я просто превратилась для него в обязательство? Может, я всегда была лишь оставшимся от матери багажом. Он потому особо и не смотрел на меня – я слишком сильно походила на мать. Если не считать карих ореховых глаз, я была ее копией.

– А ты не хочешь провести Новый год с семьей? Встретить его, как и все? – я снова щелкнула фотоаппаратом.

Прежде я видела Итана лишь в форме и в трусах, и никогда – в кожаной куртке, белой футболке и порванных джинсах.

Итан чуть склонил голову и посмотрел на меня так, словно давно раскусил.

– Вот так и сиди, – потребовала я и сделала еще одно фото, когда Итан потянулся к камере.

Как раз вовремя – успела спрятать карточку за спиной.

– Это не я, клянусь. Это камера хочет тебя трахнуть.

– Ага, и я ее сломаю, если ты сделаешь еще хоть одно фото.

– Разве ты не любишь фотографироваться?

Итан почесал щетину.

– Не-а.

Мы остановились у нашего дерева. Итан опустился на траву и посмотрел на меня.

– И, отвечая на твой вопрос, мы отмечали Новый год с сестрой. У матери Альцгеймер, она живет в доме престарелых. Отец умер от сердечного приступа через некоторое время после того, как матери поставили диагноз. Оливия была моей единственной семьей.

Я плюхнулась рядом с ним и откинулась назад. Итан ни разу не рассказывал о своей семье за все время нашего знакомства. Я упрашивала, пыталась услышать хоть что-нибудь, но не преуспела… до сего момента. И я воспользовалась случаем, внимательно впитывая все, чем он решил поделиться.

– А разве мама твоя не слишком молодая, чтобы попасть в дом престарелых?

– Нет, она родила меня в сорок три. Ей почти семьдесят.

– Часто ее навещаешь?

Итан сложил руки за головой.

– Это тяжело. Она смотрит на меня и не узнает. Полагаю, можно порадоваться ее болезни хотя бы потому, что смерть дочери никак на нее не повлияла.

Вот черт.

– У меня есть ты, Джетт. Ты – моя семья. – Он повернулся на бок, посмотрел на меня и подпер подбородок рукой. – А рассказываю я тебе обо всем этом потому, что, несмотря на то, что Мастерс вернулся, ничего не изменилось. Я его принимаю. Приветствую засранца с распростертыми объятьями, раз ты решила провести с ним остаток жизни. Но ничего между тобой и мной не поменяется. Если бы я подумал, что этот парень не сможет о тебе позаботиться, если бы хоть на секунду в это поверил, если бы он… не любил тебя больше, чем люблю тебя я, он бы уже исчез.

Горло сдавило. Я смотрела вперед, на плывущее по небу облако. Слова Итана повторялись в голове, словно заезженная пластинка.

– Да, ты все правильно услышала, – Итан снова откинулся на траву. – И я знаю, что ты тоже меня любишь. Но совсем не так, как любишь его. И я с этим смирился. Однажды придет и мое время. Я найду ту единственную, но наши отношения с тобой все равно не изменятся. Ты. Моя. Семья.

Пальцы Итана нашли мои в траве. Я закрыла глаза.

– Зачем ты мне об этом рассказываешь? Почему мне кажется, что ты со мной прощаешься? Что скоро произойдет что-то плохое?

– Когда ты отсюда выпустишься, я уеду из страны. Мне нужно будет ненадолго исчезнуть. Я устал от этого места, от людей, от всего, блин, устал. Все здесь напоминает мне о сестре. И я думал, что справлюсь. Правда. – Он сжал мою руку и притянул меня поближе, обняв за шею.

Давно мы не были так близки. Мне это нравилось. Все вокруг менялось, но преданность Итана ко мне была непоколебима.

– Ты – причина, по которой я смог все это пережить. Люди двадцать лет плевали на тебя и оставляли позади. Но мой отъезд ничего не значит. Ты всегда сможешь со мной поговорить.

– А куда ты поедешь?

– Понятия не имею.

– Не забывай обо мне, Итан.

– Никогда.

– Поклянешься на мизинчике? – Я отпустила руку и протянула ему мизинец.

По голубому небу плыли облака. Итан сделал глубокий вдох и наконец ответил:

– Да, Джетт.

Он поднял руку и схватился за мой мизинчик своим.

– Я клянусь.

Конечно, отношения наши были странными. Они не входили ни в какие рамки. Но вот, в чем я была уверена на все сто: мы нашли друг друга, пока пытались найти себя.

Не знаю, сколько мы так просидели, но пришло время возвращаться – зимний воздух кусался все сильнее. Лицо Итана покраснело от мороза, что интересно сочеталось с его рыжей шевелюрой. Я поднялась на ноги, а потом направилась в сторону нашей тюрьмы.

Олли ждал нас на лавочке у входа – сидел с опущенной головой, спиной к нам. Под худи его плечи напряглись.

Я покосилась на Итана, поймала взгляд его ярко-голубых глаз – тот усмехнулся. Я стукнула его по животу и посмотрела на Олли – он стоял, спрятав руки в карманах, и издалека пялился на нас. Внутри меня зажглось знакомое пламя, и холод отступил. Взгляд Олли дарил мне жизнь. Притягивал меня, я чувствовала нашу связь костями. Я перешла на бег, фотоаппарат мотался на запястье, и Олли улыбнулся. Я быстро добралась до него – между нами не должно было быть расстояния.

Расстояние, демоны, судьба, время… все вы, подавитесь.

Олли поймал меня чуть не в прыжке – я обхватила его ногами. Из груди его вырвался смешок, и он уткнулся мне в шею. Одной рукой он меня придерживал, а вторую опустил на бедро. А потом отлепился от моей шеи и поймал мой взгляд.

– Готова к свиданию?

Я кивнула, и ноги мои снова ступили на землю.

– Почему ты ждал здесь? На холоде?

Рука Олли оказалась у меня на плече и притянула к себе. Подошел Итан.

– Я был внизу, а потом увидел вас в окно, но решил не мешать. – Олли пожал Итану руку. – Спасибо, приятель.

Сердце мое растаяло: два самых важных для меня человека будто бы синхронизировались. Губы сами растянулись в улыбке.

И тогда на место напряжения вдруг пришло осознание.

Скоро я выйду из Долора, ничем не скованная. Держа за руку любовь всей своей жизни. И в будущем у меня всегда будет тот, кому я смогу довериться.

После ужина и душевой мы с Олли добрались до его комнаты, и я замерла, прежде чем открыть дверь.

– Впереди вся ночь. Ты в безопасности. Никто не придет, никто не уйдет. Сегодня Новый год. Давай представим, что это первый наш Новый год. Первый в череде многих. Идет?

Вне всяких сомнений, та ночь все еще преследовала меня, особенно когда я пыталась заснуть в одиночку. Напоминала о прошлом. Та беззащитная девочка, которую я избегала десять лет, а потом, наконец, спасла и оставила позади, восстала вновь – и всего из-за одной проклятой ночи, прошлого Нового года. Призрак прошедшего Нового года. Мне не нужны были слова утешения от Олли, но он все равно произнес их без тени сомнения.

– Вперед, – выдохнула я.

Он чмокнул меня в макушку, а потом открыл дверь.

Олли умудрился достать красное вино и музыку. И не просто какую-то там музыку. Мою музыку. Мы часами выпивали, танцевали, смеялись, задавали вопросы «Волшебному шару» в телефоне. Эта ночь стала нашей.

До полуночи оставалось пятнадцать минут. Я качалась под «Bloodstream» Stateless. Меня подгонял жар алкоголя – Олли жадно наблюдал за мной с пола. Голодный, тяжелый взгляд, будто загипнотизированный, следил за мной. В уголках рта появились ямочки. Он сидел на матрасе без майки, в одних штанах. Одеяла и подушки отправились на пол. Я махнула бутылкой вина, одетая только в черный лифчик и спортивные штаны, которые чуть сползли. Волосы уже почти высохли. Комната кружилась.

Пьяная и свободная, я закрыла глаза, чтобы почувствовать всю силу его взгляда.

Я чувствовала себя живой.

– Идем, потанцуем! – позвала я Олли, медленно моргая.

Олли лениво провел рукой по груди и по усеянному чернилами животу, а потом, наконец, поднялся. Когда он оказался совсем близко, то вырвал бутылку из моих рук и поднес ее к губам. Он сглотнул и поставил бутылку на стол. Мокрые губы его блестели, в глазах горела жажда. Он подошел ко мне, сократив ненавистную дистанцию, и провел пальцами по моей руке.

– Не знаю, что понравилось мне больше, – протянул он, коснувшись моей ключицы. – Наблюдать за тем, как ты расслабляешься. Или быть причиной этому. Ты хоть представляешь, что творишь со мой, любовь моя?

Я покачала головой, и Олли чуть склонил свою.

– Я всю ночь держался. Твое дикое сердце так сильно бьется, так подходит бешеному твоему духу, что заляпать все это голыми руками было бы святотатством. Но все же… – Его пальцы пощекотали центр моей груди. – Удержаться я не смог.

Он перевел взгляд со своей руки на мои губы.

– Понимаешь дилемму?

Из-за алкоголя в Олли пробудился поэт. Слова лились из его рта рекой. Тон спокойный и медленный, он душил меня и оживлял вновь. С губ его, созданных Богом, стекал яд. Его пальцы путешествовали по моему обнаженному животу, а потом он приложил ладонь к моей талии. Песня стояла на повторе, и Олли положил телефон на стол другой рукой, не отрывая от меня лба. И мы танцевали.

Олли пожирал меня взглядом. Провел языком по губам. По коже разбежались мурашки, хотя от Олли шло тепло. Мы танцевали, пока до фейерверков не осталось меньше минуты, а потом подбежали к окну. Я ждала представления, вглядываясь в темноту. И мы с Олли стояли рядом, рука в руке.

Краем глаза я заметила, что он смотрел на меня. Чувствовала на себе тяжесть его взгляда.

– Смотри, Олли! – Я постучала по окну.

– Я смотрю.

И фейерверки полетели ввысь, озарив все небо. Цвета смешивались – синие, фиолетовые, белые, красные. Цвета надежды. Цвета Нового года. Олли сжал мою руку, и я повернулась к нему.

– Закрой глаза, милая, – попросил он.

– Куда мы оправляемся?

– Под звезды.

Его губы коснулись моих, руки оказались на шее. Олли занялся со мной любовью там, под светом звезд. Под светом фейерверков. Он покрывал меня поцелуями со вкусом вина и мяты. Раскрашивал меня в яркие цвета. Мы тонули друг в друге, а потом жадность моя взяла вверх. Я пропихнула язык между его припухших губ, надеясь попасть в его кровоток. Из горла вырвался тихий стон.

Медленно. Драматично. Пытка.

Вот три ингредиента, из которых состоит Оливер Мастерс. Вот как он двигается. Он стянули с моих плеч лямки лифчика. Руки его не спеша двигались по ткани, пальцы задевали налившиеся тяжестью соски. Рот его прошелся по моей шее и ниже, к ключицам.

Пьяная и неуклюжая, я не могла спокойно дождаться, пока Олли до конца стянет с меня лифчик. Груди мои, наконец, оказались на свободе, и он схватился за них двумя руками, а потом поднес к ним рот. Меня накрыло волной жара. Я откинулась на окно и запрокинула голову. Олли опустился на колени. Фейерверки взрывались позади меня и внутри меня. Пальцы вцепились в его взъерошенные волосы – все, лишь бы не упасть.

Он стащил с меня трусы и провел языком по центру, собирая мокрое и влажное. Сердцебиение сосредоточилось в клиторе – Олли осторожно взял его зубами, а потом впился в меня ртом. Он перекинул мою ногу через плечо, чтобы ему было удобнее. Ноги мои затряслись. Я пыталась сдержаться, но это было практически невозможно.

Пьяный или нет, Олли не ведал границ в том, чтобы доставить мне удовольствие. Его пальцы схватили меня за задницу, заставив потереться о губы. Мне хотелось кричать, но желание это возникло в груди одновременно с тем, как язык Олли вошел в меня. Я сжала руки в кулаки вместе с его волосами. Ноги перестали меня держать – только из-за Олли я не упала. Я приближалась к пику.

– Олли! – выкрикнула я, предупреждая.

Он продолжал двигать руками вокруг своего восхитительного рта, раскрывая меня сильнее. Раскрывая меня, чтобы я приняла его.

Олли наслаждался моим оргазмом. Он выпил меня досуха, а потом поднялся на ноги. Припухшие губы блестели – и растянулись в улыбке.

– Ты как, в порядке, милая?

Жар поднялся по шее к щекам, и я закрыла лицо ладонями. Олли опять поднял меня, и я обвила его ногами. Потерлась об него, все еще мокрая. Внутри меня все горело.

Эрекция Олли натянула его трусы.

– Где ты хочешь заняться со мной любовью? – Его губы задержались на моих. – Мне вид и отсюда нравится, но решать тебе, любовь моя.

– Здесь, – прошептала я и поцеловала его влажные губы, чувствуя на языке собственный вкус.

Он прижал меня к стене и стащил штаны – член его подпрыгнул, коснувшись моей кожи. Олли чуть отстранился, чтобы посмотреть на меня. Осторожные зеленые глаза впивались прямо мне в душу. Губы его скривились в улыбке, и я чуть подалась назад, чтобы ему было легче войти в меня.

– Держу тебя.

Два слова, чтобы напомнить ему, что он может не сдерживаться.

Олли оперся ладонью о стекло, а потом вошел в меня. Он выдохнул и закрыл глаза. На какое-то мгновение мы стали одним целым. Я коснулась его лица, возвращая в реальность. Он задвигался, и нас унесло на волнах безумного и сладкого восторга. Мы добирались до экстаза по очереди. Губы и языки скользили по всей поверхности кожи. Руки удовлетворяли каждую жажду прикосновений.

Каким-то образом мы оказались на полу, в горе подушек и одеял. Из крошечных динамиков моего телефона лилась музыка. Мы занимались любовью всю ночь, до самого рассвета. Магия ночи победила наше похмелье. Воздух вокруг наших разгоряченных, потных тел наполняли звуки акустической гитары из какой-то фолк-песни.

– Тук-тук, – прошептал Олли, намотав одну из моих прядей на палец.

Я лежала на нем, на губах играла усталая улыбка.

– Кто там?

– Олли.

– Который Олли? – подыграла я, проведя пальцем по татушке на его груди.

– Который тебя любит.

Я отлепилась от его груди. Олли посмотрел на меня и по-мальчишески улыбнулся.

Мы лежали, обнаженные, сплетенные в одно целое. И так и заснули под успокаивающую музыку в первый день нового года.

Олли

– Ты что, не принимаешь таблетки?

Нога моя тут же подпрыгнула под его испытующим взглядом. Чувствовал ли я вину? Ни малейшей. Но тяжесть взгляда доктора Буталы была такой, словно мне на грудь поставили все здание Долора. Мне нравилось считать себя честным человеком… но лишь тогда, когда я был свободен от бесновавшегося внутри меня зверя.

Таблетки. Прошлое. Оскар.

Пошел ты, Оскар.

– Нет, – соврал я, и эта проклятая ложь заполнила меня до самых кончиков пальцев, которыми я постучал по коленке.

Я не думал, что это возможно, но стоило доктору Бутале сощурить глаза, и тяжесть его взгляда усилилась. Я едва мог дышать. Ложь моя темным облаком нависла надо мной. С тем же успехом надо мной могли бы сверкать две огромные стрелки и сияющая надпись «Лжец». Тело контролировало то, что творили сердце и душа, но у рта была своя воля.

Если доктор Бутала узнает правду, то применит силу, и тогда я никогда не стану таким, как прежде. У нас с Мией осталось всего четыре месяца до того, как мы выберемся отсюда. Не хотелось бы мне оказаться в Полоумном приемнике. В планы не входило. А вот защита Мии – входила.

– Как с эрекцией дела? – бесстрастно спросил он.

Ах да, моя эрекция. Я сжал губы. Бутала едва сохранял серьезность. Эрекцию вызывала малейшая мысль о Мие. Даже на таблетках. Даже тогда мое сердце и мой дружок могли согласиться в одном: они хотели Мию. Я молча поблагодарил свой член за то, что не утащил меня в беду в темнейшие из времен.

– С эрекциями у меня порядок.

– Хорошо. – Он напечатал что-то на клавиатуре, а потом наконец посмотрел на меня. – Завтра вернется доктор Конуэй. Думаю, тебе стоит продолжать ходить к ней раз в неделю до конца учебного года.

Я провел рукой по лицу. Значит, наедине со Скоттом Мия будет оставаться всего раз в неделю. Я мог довериться ему в том, чтобы он охранял ее. Но он был влюблен в нее, и на его месте я бы так просто не сдался. Только дурак может отпустить подобное чувство, когда оно уже в нем зародилось. Мия не просто зародила его во мне. Она будто бы текла сквозь меня.

– Это обязательно?

Бутала щелкнул мышкой.

– Да, Мастерс.

– Тогда выбора у меня нет. – Я сжал перекладины стула, а потом поднялся.

Я хотел поскорее вернуться к Мие.

– В то же время на следующей неделе, да?

Бутала окинул меня внимательным взглядом.

– Да, Оливер. На следующей неделе.

Он не дурак. Он знал, что я не принимаю чертово лекарство. Лишь бы он теперь молчал об этом до самого моего выпуска.

Я остановился в туалете перед тем, как поймать Мию в общем зале. Занятия еще не начались, и потому в зале часто показывали фильмы – все, чтобы не студенты лишний раз не попадали в неприятности.

Из соседней кабинки раздавались стоны, и я закатил глаза. Как можно заниматься любовью в туалете?

– Черт, да… – прошипел хныкающий голос, и я зажмурился, сосредоточившись на другой задаче – которую буквально держал в руках.

– Олли, – пропела девчонка, и я тут же распахнул глаза.

– Как ты меня, черт дери, назвала? – спросил пацан.

Я стряхнул капли, застегнул ширинку. И что теперь прикажете делать?

– О, да какая разница, продолжай! – выдохнула она.

Плоть зашлепала о плоть. Снова и снова. Девчонка продолжала звать меня по имени. Парень рычал. Я замер на месте, не понимая, что должен сделать.

– Олли, – шепчет она сквозь слезы. – Все в порядке.

– Нет, – выдавливаю я сквозь сжатые зубы, качаю головой.

Ничего не в порядке. То, что он хочет сделать, неправильно. Я смотрю на Оскара, который стоит рядом со мной.

– Давай, братец. Я привел ее для тебя. Она подчинится, – Оскар ударяет меня по животу, внутри все крутит. В руке у него презерватив.

– Должен полезть на твой членик, а? Заведи его, дорогая.

Я замираю, глядя перед собой, но не видя ничего. Девушка постарше расстегивает мне штаны. У нее светлые-светлые волосы. Льдисто-голубые глаза. Накладные ногти. И ресницы тоже.

На моем месте любой парень не упустит такую возможность: потерять девственность с девушкой постарше, такой красивой, с такими идеальными формами? Но не я.

– Но я жду ту самую.

Оскар откидывает голову назад и зловеще смеется.

– Ту самую?

Я пожимаю плечами, не совсем уверенный в ответе. Я никогда не должен был доказывать что-то другим людям. И тем более Оскару. Я прочел достаточно книг, чтобы знать: то, что должно было произойти сейчас – занятие важное. Особенно если за ним наблюдают.

– И в нужное время тоже.

Оскар одобрительно кивает девчонке, которую зовет Лэйси, и она тут же стягивает с меня штаны и трусы.

– А он одаренный, – заявляет она.

– Семья у нас такая, – бормочет Оскал и шлепает ее по заднице. – Давай уже.

Брат плюхается на кресло у стены позади меня и проводит по своему паху, пока девушка трет мой. Это неправильно. Я хочу возненавидеть себя за то, что мое тело реагирует.

Проходит несколько минут, и Оскар расстроенно выдыхает. Девушка берет в рот мой член. Да, он встал, но я никак не могу кончить. Она берет в руки презерватив и надевает его на мой пульсирующий член. Я оглядываюсь на Оскара в отчаянии. Но он лишь крепче сжимает своего дружка.

– Трахни ее, ты, трус. Никто из этой комнаты не выйдет, пока ты не станешь одним из нас.

Я знаю, как это происходит. Я видел, как мама спала с кучей парней, как Оскар вбивался в кучу кисок. Я просто не хочу этого делать. Только не так. Не здесь. Не сейчас. Не с ней.

Лэйси встает ко мне спиной и нагибается. Ее киска распахивается передо мной, предлагая мне все на свете. Я мог бы уйти, но меня побьют, и завтра я окажусь в том же положении.

Или я могу все сделать.

Я снова смотрю на Оскара, но чертов извращенец лишь сильнее сжимает свой член.

– Трахни ее, братец, – рычит он. – Сейчас же!

– Ты этого хочешь? – спрашиваю я у Лэйси, чье лицо вжимается в матрас, а задница готова к ударам.

Она кивает, и меня захватывает ярость – словно ураган. Оскар хочет вылепить из меня такого же, как он сам. Я плюю на ладонь, хватаюсь за ее киску, и член мой оживает.

– Ты уверена?

– Да, Олли… – стонет он, и я совсем скоро превращаюсь в то же чудовище, что сидит позади меня.

– Да, Олли…

Из воспоминаний меня вытащило собственное имя. Мне нужно было убраться отсюда.

Я хлопнул дверью о стену, когда выбегал в коридор. Я не мог думать. Не мог дышать. Я должен был спросить у той девушки, почему она звала именно меня. Но мне хотелось лишь убраться отсюда, как можно скорее. Вдохнуть кислорода. Добраться до Мии.