Занимайся с ней любовью, подходи к этому серьезно.

Мия

Я похитила Олли и Зика, отвела их в комнату для групповой терапии в попытке убраться подальше от темного облака, которое теперь постоянно висело над этой школой. Прошло несколько месяцев с тех пор, как я в последний раз играла на пианино. И Олли и Зику не помешал бы день без переживаний. Хоть один. Солнце решило выпустить свои прекрасные лучи, поэтому на лужайке сейчас море студентов.

Мы с Олли выяснили, что толпы тоже влияют на его эмоции, поэтому комната для групповой терапии казалась идеальным местом для того, чтобы туда сбежать. Так интересно было узнавать больше об этом прекрасном человеке. Он отдавал и отдавал без остатка, но все остальные только и делали, что брали – большинство даже этого не понимали.

Я оторвала взгляд от пианино: Зик смотрел на меня с восхищением. Ему нравилась музыка. Он сидел, абсолютно спокойный, и его огромные карие глаза неотрывно следили за мной. Я одарила его улыбкой. Пальцы мои танцевали над клавишами, говоря на знакомом ему языке. У музыки не было языкового барьера.

Я перевела взгляд на Олли: пальцы начали работать над новой мелодией, песней, которую я когда-то слышала, но до недавнего времени совсем не понимала ее смысла.

Но теперь? Слова ее ударили меня под дых, зажгли мое сердце, воспламенили душу.

«Firestone». Огненный камень.

Олли сидел на черном складном стуле у окна с бумагами на коленях и ручкой в руке. Ноги он положил на соседний стул. Капюшон опустил, и его взлохмаченные коричневые волосы свободно падали на глаза. Он оторвался от бумаг, и наши взгляды встретились. Сердцебиение мое замедлилось до ухающих битов, тяжелых и верных. Грудь замерла, хотя пальцы продолжали жить своей жизнью. Олли чуть расслабился, и тогда ручка выпала прямо на блокнот. Ритм этого мгновения, мелодия песни… из этого сложился наш священный миг.

Выражение лица Олли стало безмятежным, но глаза его будто преследовали меня. В них отражались все эмоции мира.

Я выдохнула. Мозг наконец снова заработал, и я одарила Олли улыбкой и качнула головой. Олли опустил подбородок, но я разглядела ответную улыбку до того, как он поднял взгляд и улыбнулся еще шире. Он посмотрел на Зика, потом на меня.

Зик поднялся и подошел поближе, пока я выводила последние аккорды «Firestone». Он осторожно кинул взгляд на свободное место рядом со мной. Я чуть подвинулась и похлопала по сиденью.

– Я тебя научу.

Зик не был глухим, только немым, и я впервые увидела, как он проявил к чему-то интерес. Я все лето спрашивала его о чем-нибудь, но он постоянно качал головой и резко отмахивался.

Двумя пальцами я сыграла простенький мотив на левой стороне пианино, надеясь, что он повторит то же самое на правой. Пальцы Зика замерли над клавишами. Как только он поставил второй палец на белую клавишу, зазвучал не тот звук, и он тут же отдернул руку.

– Все в порядке. Я постоянно ошибаюсь.

Я выпрямилась, сделала глубокий вдох – повторяй за мной, Зик! – и снова сыграла тот же мотив.

Зик скопировал мои движения, легко повторив мелодию во второй раз, но немного ошибившись с ритмом. Когда-то я поняла, что в мире есть два типа музыкантов: те, что могут сыграть на слух, и те, которые играют по указке. Зик относился ко второму типу, и в этом не было ничего плохого. К ритму он привыкнет, главное, чтобы он вкладывал в игру сердце и страсть. Чтобы его влекло это занятие.

– Так, а теперь мы сыграем песню. Ты продолжай играть тот мотив и не останавливайся. А я займусь второй частью, – сообщила я Зику, и тот продолжил.

Я подняла взгляд на Олли – тот расслабленно сидел в кресле и наблюдал за нами. Улыбка его сияла, глаза тоже, и я снова перевела внимание на Зика и начала играть.

Зик не потерял концентрации: продолжал наигрывать мотив прямыми пальцами, сохраняя ритм. И новая мелодия его не отвлекла.

– Да! – подбодрила я его, продолжая играть первую песню, которую я когда-то сыграла на пианино.

Я никогда не думала, что Зик этим займется. Какой огромный для него шаг! Я не могла перестать улыбаться, наблюдая за тем, как он сосредоточенно играет мотив, которому я его научила.

Мы повторили мелодию три раза, и я замедлилась. Сделает ли Зик то же самое?

Он справился, и мы наконец закончили играть.

Зик повернулся ко мне, прижимая один палец к клавише, и его наивные черты просияли ослепительной улыбкой.

Мне хотелось обнять его или хотя бы похлопать по плечу, чтобы он понял, какой потрясающий момент мы с ним разделили – откопали начало чего-то нового. Но я не стала рисковать. Не уверена, как он отреагирует на мои прикосновения. Улыбки на его лице было достаточно.

– Ты справился, приятель! – заметил Олли, встав перед пианино и притянув наше внимание на себя.

Он оперся руками об инструмент и подался вперед.

– А теперь вали-ка отсюда! – он кивнул в сторону двери, не переставая улыбаться. – Оставь меня наедине с любовью всей моей жизни.

Зик повернул голову ко мне, отчего коричневые локоны на его голове запрыгали, и неуверенно улыбнулся. Взгляд его заметался.

– Иди. Все в порядке.

Зик поспешил прочь, а Олли продолжал смотреть на меня, пока дверь за ним не закрылась. Как только она с шумом стукнулась о косяк, Олли двинулся вперед.

Он обошел пианино, перекинул ногу через лавку и сел на нее, широко расставив ноги.

– Олли, – прошептала я.

Его близость изгнала из головы последние остатки слов.

– Сыграй для меня снова, – попросил он едва слышно. – «Firestone».

Улыбка Олли захватила меня. Ямочки на щеках его углубились. Казалось, я не видела их целую вечность.

– Играй, – подстрекнул он меня снова.

Он смотрел куда-то вдаль, и лицо его сияло. Зеленые глаза снова нашли мои, и он чуть склонил голову.

– Пожалуйста.

Я выдохнула и посмотрела на клавиши. Как мне играть теперь, когда рукам моим хотелось лишь схватить Олли и ни за что не отпускать?

Я собрала в кулак всю свою волю. Дрожавшие пальцы пробежались по клавишам, сыграв начало песни. Взгляд Олли приковывал меня к месту, стал центром гравитационного поля, в котором мы оказались. Сердце порхало в груди. Я знала, что если скошу на него взгляд, то не смогу продолжать играть. И потому сосредоточилась на том, что было передо мной, постоянно напоминания себе, что дышать все же желательно.

По залитой тенями комнате раскинулись проникшие сквозь огромные окна и открытые шторы солнечные лучи. На полпути партии хора рука Олли легла на мою, и песня замолкла. Он поднял меня со стула. В комнате воцарилась тишина. Его руки обхватили меня за плечи и прижали к себе. Олли закрыл глаза.

– Куда ты отправился? – спросила я, подняв голову и вцепившись пальцами в его бедра.

Олли пригладил рукой мои волосы и открыл глаза.

– К тебе. В твою музыку. К нам. Мы заслуживаем большего, чем это место, ты так не думаешь? – Его глаза заскользили по комнате, а потом снова сосредоточились на мне. – Слышишь, Мия?

Я покачала головой, и Олли снова закрыл глаза.

– «Firestone», – выдохнул он.

Олли медленно закачался под песню, которую слышал в своей голове. И мы так и танцевали в этой плохо освещенной комнате исправительного заведения.

– Куда ты хочешь отправиться, милая?

Я улыбнулась.

– До самого конца.

Пульс Олли участился – я почувствовала это, коснувшись его шеи. Зеленые глаза преобразились прямо перед моим взором, стали светлее. Защита спала. Обнажилась. Он провел языком по губам и посмотрел на мой рот. Мы остановились. Пальцы Олли снова пригладили мои волосы, и я чуть откинулась назад, чтобы посмотреть на него.

Он опустил голову и поймал мою губу меж своих. Руки его провели по моей шее, зарылись в волосы. Его прикосновение, его губы, его мятный вкус… все это успокаивало меня, утоляло мою жажду. Комната кружилась. Олли отпрянул от меня и приложил свой лоб к моему, чтобы удержаться на месте.

Внезапно меня подняли за бедра и поднесли к пианино, оставили там стоять. Олли подбежал к двери комнаты и закрыл ее, а на обратном пути ускорился – через штаны проглядывал явный интерес. Он схватился за свой стояк и остановился. Сделал шаг назад и посмотрел на меня. Я заерзала, жаждая продолжения.

– Олли, иди уже сюда.

Я сделала шаг вперед.

Он покачал головой.

– Стой там, любовь моя. Я просто хочу посмотреть на тебя.

Под взглядом его кожа моя горела.

Он медленно выдохнул и подошел ко мне, а потом усадил на фортепиано.

Почему он так сильно сдерживался? Я только и хотела, что воссоединиться с ним снова. Не секрет, что мы оба помнили, как он трахнул меня. И сожаление сочилось из его движений. Оставляло на душе следы.

– Я боюсь, – признался он мне на ухо, когда его бедра оказались между моих ног. – Что я распадусь на части.

Олли уже объяснял мне, что чувствует во время секса. Когда мы сталкивались, его сотрясало до самого основания… Исцеляло его раны. И накрывающая его волна эмоций была колоссальной. Таков уж мой Олли.

Когда мы впервые занялись любовью… после я оттолкнула его. Оттолкнула, когда он был в самом ранимом состоянии. Во второй раз его сломало прямо в душевой. Олли нужно было время, чтобы снова довериться мне. Чтобы знать, что я больше никуда не уйду. А потом он исчез, и нам пришлось все начинать сначала. Когда мы занимались любовью в библиотеке, он плакал в моих объятьях, а после этого трахнул меня в моей комнате. Неудивительно, что Олли боялся.

– Так распадайся. А потом мы вместе все соберем, – обнадежила его я.

Он резко поднял на меня взгляд и провел руками по моим бедрам. Я пинком избавилась от ботинок. Он рывком стащил с меня джинсы. Я сняла с него штаны. Сначала он избавился от своей футболки, а потом от моей. Я расстегнула лифчик. Все это случилось так быстро – наконец наши тела слились.

А после мы замедлили темп.

Четко очерченные губы провели по линии моей челюсти, и естество мое заныло, но Олли не спешил. Его возбужденный член прикасался ко мне. Его руки схватили меня за задницу, подтащили к краю. Каждое касание, каждый поцелуя оставались нежными, медленными и долгими. Он путешествовал по моей шее и вниз, к грудям.

Спина изогнулась, когда Олли наконец добрался до моих сосков. Я давно уже была готова, но он всегда не торопился, вкушая каждую частичку меня. Он чуть отодвинул меня назад – спина моя коснулась холодного пианино. Его теплые губы чувственно и жарко коснулись меня внизу, и дыхание мое перехватило. Сердце забилось бесконтрольно, когда руки его добрались до моего естества и начали массировать кожу. Бедра изогнулись, подставляясь его рту – язык провел по моему центру, а потом губы его накрыли мой клитор.

Нежные движения его языка сводили меня с ума и приближали к грани. Я перестала дышать, когда Олли отстранился от меня. Его рука оказалась под моей спиной, и он приподнял меня, притянул к себе. Олли жаждал близости: головка его толстого члена прижалась к моему входу. Я обняла его за шею, и его пальцы добрались до чувствительной кожи, провели по руке, по боку, а потом сжали бедро.

Наши взгляды встретились, и в эту секунду Олли вошел в меня.

Губы нашли друг друга лишь после того, как соединились наши тела. Язык Олли скользнул внутрь: целовался он не спеша, медленно, почти мучительно двигаясь внутри меня и прижимая большой палец к моему клитору.

Олли распадался на части. Я тоже. Но мы, по крайней мере, делали это вместе.

Падали. Быстро.

– Я люблю тебя, – раздалось где-то посреди поцелуя, и рука Олли зарылась мне в волосы, наверняка чтобы не дать мне растечься лужицей. – Всепоглощающая, безвременная, бескорыстная любовь моя. Я любил тебя в свой самый темный час, когда не был собой, и я буду любить тебя в каждой жизни после того.

Тело мое отчаянно задрожало от такой честности – Олли никогда не сдерживался, он всегда был открыт, даже в таком состоянии.

– Олли… – начала я.

– Я знаю, Мия, – он остановил меня, не в силах принять ответ. – Я знаю.

И наши рты снова слились воедино, и его член пульсировал среди моих стен. Его ладони оказались на моих бедрах, а пальцы вцепились в кожу, он тоже приближался к пику. Я обвила его ногами, пока он входил все глубже и глубже. Стенки мои сжимались вокруг него, и я готова была сорваться с края – идеальный экстаз, рвущийся наружу.

Я добралась до пика, и только после он последовал за мной, не прерывая поцелуя. Тела наши скользили вместе, сердца пылали. Олли добрался до того священного чувства, и по его щеке прокатилась одинокая слеза.

– Выходи за меня, Мия, – выдавил он, бездыханный. – Я все распланировал, но почему бы не спросить сейчас? Посмотри на нас только! Обнажены и соединены воедино. Скованы друг с другом. Вернувшиеся с волны экстаза после занятия любовью. Черт подери, нет, я все еще не вернулся и поверить не могу, что вообще способен сейчас говорить… черт… выходи за меня.

– Да.

– Я был уверен с тех пор, как сердце мое нашло твое сердце. Я представлял этот момент идеальным. Но он такой и есть…

– Олли, – из меня вырвался смешок. – Я сказала «да».

– Да?

Я кивнула.

Он схватил меня за голову и подтащил поближе для еще одного поцелуя. Мы не могли перестать улыбаться.

– Мия, меня буквально трясет, – выдохнул Олли сквозь смех и приложил мою руку к своему сердцу. – Черт. Не могу представить человека счастливее, чем я. Каким сделала меня ты. Только что.

Он тяжело и рвано выдохнул.

В воскресенье утром я проснулась с улыбкой рядом с Олли. Он убедил Итана в том, чтобы тот не выдворял его из моей комнаты, и я с радостью и облегчением поняла, что больше никогда не проснусь от кошмара одна.

Надеюсь.

Но если я что и поняла, так что это то, что все, что угодно, может измениться по щелчку пальца…

– Не нужно тебе в душ, – хрипло простонал Олли, не открывая глаз. – Ты пахнешь восхитительно.

Из меня вырвался тихий смешок.

– Тебе необязательно со мной ходить. Я справлюсь. Спи, я скоро вернусь.

Солнце еще не поднялось: я собрала свои вещи в полнейшей темноте. Он знал, что я предпочитаю принимать душ по утрам, и чаще всего ходил со мной. Но мы праздновали всю ночь напролет, и он устал – спали мы не очень много.

Коридор встретил меня пустотой. Должно быть, у Итана выходной. Я прошла по темному коридору к душевой и бездумно добралась до кабинки. Включила свет, повернула кран и уставилась на свое отражение в зеркале. Изменилась ли я?

Теперь я была чьей-то невестой. И не просто чьей-то. Невестой Олли. Отражение улыбнулось мне в ответ, и я опустила подбородок, а потом отошла от стойки. Подумать только, я помню дни, когда и представить не могла, что выйду за кого-то замуж. При этом самые важные изменения все равно произошли внутри меня.

Я провела под душем не больше двух минут, а потом в душевой вдруг выключился свет.

– Эй? – позвала я.

Но единственным ответом мне был шум текущей воды.

Я протянула руку вслепую.

В комнате раздался громкий звук – такой, будто совсем близко от меня стекло разбилось об пол.

Я замерла. А потом услышала, как разбилось второе зеркало. Я забилась в угол кабинки. Из меня рвался крик, но рот оставался на замке.

Я видела лишь темноту.

Слышала лишь хруст стекла под чьими-то шагами.

А потом – как зловеще двигается занавеска по перекладине моей кабинки.

Две затянутые в перчатки руки вытащили меня из угла, а потом и прочь из стойки.

Я пыталась отбиться, но никак не могла ни за что ухватиться. Нацелилась в лицо нападавшему, но оно было закрыто. Начала шарить в поисках волос, чтобы хорошенько за них дернуть, но голову покрывал капюшон. Обнаженные ноги скользили по стеклу, рваные края резали кожу. С волос моих капала на пол вода и смешивалась с кровью и осколками.

Фигура толкнула меня на пол: начавшие было заживать раны открылись вновь. Меня сковал страх: я боролась с невидимым противником, умоляя о помощи. Я кричала, пока горло не начало гореть, пока дыхание не покинуло легкие. Руки схватили меня за лодыжки, снова протащили по стеклу, а потом что-то тяжелое ударило меня по голове.

Я обмякла, хотя хотела продолжать бороться. Руки и ноги перестали слушаться. Нападавший намотал мои влажные волосы на руку и снова протащил меня по мокрому полу, а потом пришпилил спиной к стене. Он молчал. Я плакала, и рыдания мои вскоре превратились в тихие мольбы. Я боялась пошевелиться: стоило мне подняться, и боль от ран прошивала меня еще сильнее.

А потом нападавший поднес кусок стекла к внутренней стороне моего бедра. Я закричала от невыносимой боли. Меня заткнул очередной удар по голове.

– Прошу, Джуд, – молила я. – Прошу, хватит.

Молчаливая фигура поднесла стекло к моему паху, но прежде, чем она успела меня тронуть, я сбила ее с ног. Попыталась подняться и сбежать, но нападавший был быстрее.

Голова ударилась о кафель, и я потеряла сознание.

Я парила, меня окружал холодный воздух. Где-то за веками сиял предупреждающе свет. На долю секунду он показался мне прекрасным, а потом я пришла в сознание, и покой сменился болью.

Я предпочла бы смерть, но она бы не стоила рыданий Олли.

– Мия! Кто-нибудь, поговорите со мной! – кричал он.

Я распахнула глаза и увидела толпу незнакомцев, пялившихся прямо перед собой. Я попыталась подняться, а потом кто-то прижал мои плечи вниз. Словно из ниоткуда появился Итан: он держал меня за руку, пока меня катили по территории Долора. Исступленные крики Олли разрезали утреннюю прохладу. Я не видела его лица, но звуки, которые он издавал, рвали то, что осталось от моей души, на части – такие маленькие, что их вполне мог бы унести ветер.

– Она теряет слишком много крови, – произнес кто-то, и на меня посмотрели большие карие глаза. – Ты должна остаться с нами, дорогая. Не теряй сознание.

– Итан, езжай с ней, – сказал другой мужской голос, и лицо Итана слева от меня ничуть не изменилось, а его рука лишь крепче сжала мою.

Прикосновение это говорило куда больше, чем могли сказать его глаза.

– Отцепитесь от меня! – кричал Олли. – Мия!

Двери скорой помощи захлопнулись. Я открыла рот, но горло будто бы опухло, а в голове летал туман.

Итан положил мою руку к себе на колени и опустился рядом, не отрывая от меня взгляда и сжимая челюсти.