– Когда-то давным-давно жила-была девочка с черным сердцем и потерянной душой. Она была непредсказуемой, импульсивной, никого к себе не подпускала.

– Только не говори мне, что ты влюбился в нее.

– Я… влюбляюсь, это так. Но вот что тебе не говорят о любви: как только ты начинаешь падать в нее, то падение продолжается вечно. Но это уже другая история, друг мой.

– Продолжай.

– Говорили, она не способна на чувства, но взгляд ее говорил о другом. Говорили, что лучше оставить ее в покое, но ее поцелуй умолял меня не уходить. Говорили, что я зря теряю время, но сердце мое не согласно. Говорили, что она была дьяволом…

– И что же ты ответил?

– Что и дьявол когда-то был ангелом.

Он усмехается:

– И какой же у этой истории финал?

– В том-то и прелесть, приятель. Финала у нее нет. У любви нет начала и нет конца, так же, как у падения, о котором меня никто не предупредил. Любовь непредсказуема, импульсивна и не подпускает никого достаточно близко для угроз – совсем как девчонка, в которую я влюбляюсь заново каждый день. Ее черное сердце было щитом, и ее потерянная душа на самом деле отправилась на поиски, защищая себя от бродящих по земле хищников. Возможно, Господь слишком рано поставил крест на своем ангеле…

– Теперь ты решил поспорить с Богом?

– Это я просто к тому, что подарил бы ей вечность… и еще один день после падения.

Олли

– Садись с нами, – предложила Брия, захлопав ресницами.

Я кинул взгляд на сидевшую в углу Мию.

Как до этого дошло, Мия?

Она расположилась на другом конце столовой – одинокая и покинутая. Теперь ей было все равно, как выглядят ее волосы и что на ней надето. Она тонула в этом ужасном огромном худи, которого в прошлом году у нее не было. Это худи не принадлежало мне. Оно было новым – как и ситуация, в которой мы все оказались.

– Теперь неловких пауз не будет – Мия ведь с нами больше не сидит, – добавила Брия.

Я моргнул и посмотрел на нее. Голова приподнята, губы сжаты, выглядела она хорошо – теперь, когда неофициальная позиция ее в Долоре изменилась.

– Это стол Мии, – напомнил я ей. – Еще до того, как вы решили снизойти до Зика, тут сидели он и Мия.

Я чуть склонил голову и добавил:

– Или ты об этом забыла?

Она приподняла уголок рта, а потом вдруг нахмурилась. Я вздохнул и откинулся на стуле, скрестив на груди руки.

– Кажется, что блондиночку ты даже слишком быстро простила, – я кивнул в сторону новенькой, сидевшей рядом с Зиком. – Интересно, почему. Говорят, Джуд трахал вас обеих, а вы об этом и понятия не имели.

– Что, завидно? – Брия склонилась над столом: вырез позволил мне взглянуть на ее крошечную грудь, размер Б, соски размером с четвертак, а цветом – как пенсы.

Я никогда не гнался за сиськами, но дружок мой подал признаки жизни под черными джинсами. Во рту скопилась слюна. Я провел руками по джинсам – нет, я никогда не гнался за сиськами. Только за Мией. Но сейчас я только и думал, как бы обхватить один из этих сосков ртом.

– В чем дело, Олли?

– Отойди, – скомандовал я, не отрывая взгляда от полноценного буфета, который Брия выставила напоказ.

Понятия не имею, чего она там планировала, но вот они – только руку протяни.

Брия рассмеялась и выпрямилась.

– Приглашение все еще в силе.

Двойное. Блин. Значение.

И оба – огромные ошибки.

– Ты потерялся? – спросил меня доктор Бутала, как только я зашел в его кабинет.

На крошечном столе у двери работала машинка, производящая белый шум. Я проигнорировал вопрос и опустился в черное кресло напротив стола, сделанного в форме буквы «Г». Подождал, пока доктор проверит мои показатели.

Доктор Бутала сжал губы, откатился назад и открыл ящик стола.

– Есть изменения по сравнению с прошлой неделей? – он начал копаться в медицинских инструментах, названия которых я не знал.

С тех пор, как я трахнул Мию в ее комнате, я немного успокоился. Я больше не злился, не кидался на людей, эмоции не скакали туда-сюда. Я просто… просто.

Просто жил. Просто дышал. Просто спал.

И просто хотел секса.

– Нервный тик пропал.

Туман рассеялся, и я посмотрел на доктора.

– Чего?

Он поставил стул рядом со мной и обернул вокруг бицепса пластик.

– Ты ногой дергал. Больше не дергаешь.

– Ах, да… только гляньте…

Я даже не заметил. Неужели я наконец добрался до своей спокойной бухты? Нашел центр урагана? А здесь неплохо. Меня окружала буря, хаос, который не мог меня коснуться. Я оказался там, где ничего не чувствовал. Еще бы мозг работал вместе с моим неуемным членом.

Доктор Бутала нажал на черную грушу, тогда пластиковая полоска сильнее обхватила мою руку. Слова ушли на перерыв, когда доктор посмотрел на часы.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Удары моего сердца сражались с пластиковой преградой.

А потом звук отдираемой липучки вернул меня в реальность.

– Показатели хорошие, – продолжил он, вернувшись в кресло за стоявшим между нами столом. – Думаю, мы наконец нашли нужную дозу лекарств. И комбинацию, которая для тебя работает.

– Великолепно.

Клац-клац-клац. Доктор Бутала внес в компьютер данные. Я не видел его карих глаз за очками.

– А как дела… с эрекцией? – спросил он тихо, и слова его слились с белым шумом.

На меня он не смотрел.

– Все в порядке, – соврал я, вскинув вверх руки.

Он распрямил плечи.

– Хорошо. Полагаю, это было что-то психологическое.

Я приподнял бровь.

– Психологическое?

– Ну, да. Мозг ведь сложная штука. Я в силах повлиять на баланс химических элементов, но детские травмы так просто исправить не могу. Назначу тебе встречу с доктором Конуэй.

– Мне и без того неплохо.

– Это не вопрос.

Я покачал головой и поднялся.

– Звучит просто потрясающе, приятель.

– Вот и славно, – не изменившись в лице, ответил доктор. – Тогда завтра. Приходи к двум.

Я показал ему большой палец и направился к двери.

– И еще кое-что, Оливер…

Я замер, не успев коснуться дверной ручки. Поворачиваться не стал – просто ждал.

– Не опаздывай.

Я открыл еще одну баночку Швепса, лежа на матрасе Зика, пялясь на его затылок и слушая телевизор.

Бедняга продолжал попытки склеить несчастную бумажную розу. Я сказал ему, что она больше не имеет значения, но Зик твердо настроился на то, чтобы исправить мои шибки.

Я кинул в него подушкой, чтобы привлечь внимание. Зик обернулся, брови нахмурены.

– Да хватит уже, приятель, брось. Расслабься. Посмотри «Офис», – предложил я и указал на телик.

Зик покачал головой и вернулся к собиранию разложенного на столе паззла.

– Ну, как хочешь.

Швепс хорошенько ударил по мозгам – пузырьки уравновесили мяту моей жвачки. Страшно подумать: всего год назад я планировал забрать этого паренька к себе домой.

Оскар рассказал мне, что случилось. Он случайно услышал историю Зика в комнате отдыха: мальчишка попал сюда лет в семь-восемь, его скинули в Долор, как вещь, которую никогда больше не хотели видеть. Я сразу же прикипел к нему. Узнал его получше, выучил язык жестов. Зик обладал золотым сердцем и старой душой, с которой мне было просто сродниться. Мы просто хорошо ладили. Он мало что помнил о своем прошлом. Долор стал его домом.

И я пообещал Зику: как только выпущусь из Долора, усыновлю его и покажу, что такое настоящий дом. Мы оба это узнаем. Отметим его день рождения по-настоящему. И Рождество. Станем настоящей семьей – семьей из двух человек.

Семьей, которой у нас никогда не было, но которую мы так отчаянно хотели.

Я мог усыновить его лишь в том случае, если после выпуска собрал бы основательную сумму денег. До начала прошлого учебного года я отправил агенту несколько своих работ. Агент ответил, что стиль ему мой нравится, и заключил со мной контракт, послав мои стихи нескольким издательствам. Но к тому моменту, когда одно из них ответило согласием, меня арестовали за изнасилование Брии и отправили в одиночку.

Пока я сидел, издательство прислало мне чек. Я решил заключить сделку с Трэвисом, единственным другом, который появился у меня за этим семь месяцев вдали от Долора. Он выходил раньше меня, и я заставил его пообещать держаться подальше от своей банды, «Звеньев», и работать на меня. Стать моим помощником.

Я доверял Трэвису, и он согласился.

Осталось только найти дом. Крышу над головой. И тогда я смог бы подать бумаги на усыновление Зика и официально стать его опекуном. Зику нравилась эта идея. Он шутил о том, что станет называть меня «папой».

Я объяснил ему, что все будет не так. Мы же приятели.

Приятели, у которых скоро появится дом, в который они смогут вернуться.

А потом в моей жизни появилась Мия – такой вот поворот сюжета. Она лишь добавила желания стать кем-то важным. Я никогда так сильно не хотел проявить себя, как рядом с ней. И все шло прекрасно. Мы с Мией сблизились. Мия с Зиком тоже: она приняла его с распахнутыми объятьями. И когда над Долором сгустились тучи и Мия обняла его, защищая от шторма, все сложилось само собой. Я всегда, с самого первого дня нашей встречи знал, что она – моя единственная. Тогда я поверил в то, что это Господь Бог двигал шахматные фигурки по своей доске, чтобы все, чего я так хотел, само шло ко мне в руки.

И планы по усыновлению Зика превратились в планы, где теперь и для Мии появилось место. Я никогда не рассказывал ей о своем обещании Зику. О той жизни, которую распланировал для нас троих. Мия до сих пор и понятия обо всем этом не имела. Возможно, во мне говорил творческий страх отказа. Я боялся отказов от нее, от Зика, от издательского дома… я боялся потерпеть неудачу.

И теперь сам превратился в неудачника. Я подвел Мию.

И Зика тоже подвел.

Но вот он, Зик, сидит и собирает кусочки того, что я порвал, пытается исправить будущее, которое я расписал ему в красках, а потом махнул на него рукой. Мне стоило убедить его в том, что, даже сложив оригами, Зик не вернет Мию. И меня тоже не вернет. Роза останется порванной, отложенной в сторону, навсегда треснутой. Она никогда не станет прежней.

Даже если бы я поведал Зику ужасную правду, ничто бы не изменилось.

Я слишком хорошо его знал.

Он остался бы со мной. И продолжил склеивать кусочки бумаги.

Бедолага.

Я бросил банку через всю комнату и попал в корзину у стола – три бесполезных очка. Зик розу даже сложить не смог, не склеил ни единого лепестка. Не повернулся ко мне и не посмотрел в лицо, когда я поднялся. Я положил руку ему на плечо, сообщил, что ухожу, и выскользнул из своей новой гавани, отправившись обратно в свое крыло.

Прошла неделя с тех пор, как дневник Мии оказался на обозрении всей школы. И неделя с тех пор, как я впервые трахнул ее. После я всю ночь не мог заснуть, молясь о раскаянии. Меня грызло горе. Я плакал до самого восхода солнца. Я утонул в стыде, а потом появилась пустота. Я устал плакать и устал бороться. И всю эту неделю я держался подальше от окружающего меня мира, наслаждаясь тишиной и просто существуя.

Даже там, в коридоре со страницами ее дневника, когда люди ополчились друг на друга, показали когти и клыки, начали рыдать… мне было все равно. Мия прошла мимо меня – последняя вспышка надежды перед тем, как все мое попросту исчезнет. Возможно, снаружи, для чужих взглядов, все так и было. Но мое сердце подскочило, напомнив о том, что разбито. Разбито из-за того, что случилось с Мией.

Потому что то же самое происходило когда-то и со мной.

Вот она, худшая часть. Если ты слишком сильно о чем-то печешься. Если ты чувствуешь слишком сильно. Слишком многое отдаешь… все это выпьет тебя без остатка. У моей способности сочувствовать был лимит, и топливо вышло, а еще и таблетки… наконец я оказался в центре бури, без бензина. Я помнил это место так ярко, и с радостью вернулся сюда.

Но я стоял теперь тут, а в ушах звенело колокольчиками «Мия». Она не отпускала меня.

В тот вечер принять душ было проще, чем в остальные. Кроме Мэдди и Брии со мной никто не разговаривал: первая все еще хотела прокатиться на моем дружке, а вот он оказаться внутри нее не мечтал. Стоило нам остаться наедине, Мэдди тут же набрасывалась на меня, но ничего у нее не получалось. Мое тело молило лишь о Мие.

Даже собственной правой руки уже было недостаточно.

Я стоял под теплым душем, упершись рукой о кафель. Вокруг шумели люди: душевая была заполнена до отказа.

Тело мое жило в постоянном напряжении. Мне необходима была разрядка – накопилось аж с прошлой недели. Дружок мой поднялся, подав признаки жизни, тяжелый и злобный. Казалось, к нему прилила вся кровь моего организма. Я обхватил его ладонью, и он дернулся. Слишком хорошо помнил мягкое и узкое лоно Мии. Я дернул, закусив нижнюю губу, чтобы удержать рвущееся наружу шипение. Зажмурился и поступил как настоящий эгоист: напомнил себе о том, каково было Мие. Ее теплоту, сжимающуюся вокруг меня. Пульсирующую. Я тихонько застонал, двигая рукой. Представляя, что я внутри нее.

Но толку-то.

– Черт подери, Мия, – выдохнул я, выпустив член и звучно ударив обеими ладонями о кафель.

Несмотря на бездну, каждая частичка меня все еще принадлежала этой девушке. Моей голове было прекрасно об этом известно. И душе тоже. И даже чертовому члену. Но когда уже я пойму – всеми частями своего бытия, – что вечности не существует?

– Время вышло, Мастерс! – прогремел Скотт, и я замер.

Выключил воду, быстро обтерся полотенцем, натянул трусы и выскользнул из кабинки. Парочка студентов задержалась – Скотт нетерпеливо ждал у двери. Я никогда прежде не сравнивал себя с другими, но насчет этого… Скотта я не понимал.

Мие он нравился. Возможно, она даже любила его. И я мог бы научиться относиться к этому с пониманием. Если это он не позволил ей скатиться в бездну, то я с удовольствием похвалю его – до выпуска из Долора.

Но Скотт был сложным человеком. У парня, который подпирал сейчас стены и не сводил с меня глаз, были слои. Я не сомневался – намерения у Скотта не самые чистые. За его фасадом прятались невеселые тайны.

Я включил кран, чтобы почистить зубы, а потом заглянул в зеркало.

Но увидел не свое отражение. А Мии.

Она вышла из своей кабинки и стояла там – крошечная фигурка, завернутая в полотенце. Она поймала мой взгляд, и я ударил по раковине, так сильно Мия все еще на меня действовала. Взгляд ее кофейных глаз спокойно удерживал мой. Ее совсем не волновало разделяющее нас пространство. Идеальные губы распахнулись – она хотела что-то сказать… Давай же, любовь моя, это несложно. Если мне придется взять ее за челюсть и выдавить эти слова самому…

– Пошли, – рявкнул Скотт.

Мия захлопнула рот и уронила полотенце. Она стояла в душевой обнаженная. Первым моим порывом было схватить ее в охапку и оттащить подальше от голодных взглядов. Но потом я увидел заживающие раны. Ее идеальную кожу осквернили! Душа моя похолодела. Бедра и ляжки ее украшали пожелтевшие синяки. Я сжал край раковины и поднял взгляд на ее лицо.

– Кто это сделал? – выдохнул я.

Мне было больно от одного только взгляда на нее.

– Ты.

Нет. Я никогда не причиню тебе боли.

Я покачал головой, отгоняя дурацкие мысли. Я скосил взгляд на Скотта – тот тоже смотрел на Мию. Этот кусок дерьма смел смотреть на нее в моем присутствии.

Я поднял ее полотенце и завернул ее в него, притянул к себе. Она не стала сопротивляться. Скотт сделал шаг ко мне, и я поднял руку, чтобы остановить его.

Мия дрожала в моих руках, и я не мог понять – от холода ли, или потому что боялась. Я опустил голову и прижался к ее шее.

– Скажи, что это сделал не я, – прошептал я так тихо, чтобы нас никто не услышал.

Все мое существо зависело от ее ответа.

– Это не ты, – прохныкала она мягко мне в грудь. – Ты был не в себе.

Ее слова поглотили меня. Изничтожили меня. Превратили в ничто. В груди закололо так сильно, что я почти ослеп. Я прижал ее посильнее, уткнувшись лицом в шею.

Я еле унял пронзающую меня боль, сдавив переносицу. Контроль в моих руках.

– Я устал извиняться. Я все исправлю, – быстро пообещал я прежде, чем рассыпаться на части прямо посреди душевой.

Времени у нас оставалось немного. Я мог бы говорить быстрее.

– Я докажу тебе. Прошу, дождись меня. Останься со мной, Мия.

– Даже если ты исчезнешь?

Я приложил ладони к ее лицу и посмотрел на нее сквозь наворачивающиеся слезы.

Черт, я сломаюсь. Она все еще верила в нас. Каким-то непостижимым образом она поняла меня.

Я поцеловал ее в лоб, вдохнув ее запах и хорошенько его запомнив.

– Особенно если я исчезну.

Я отпустил ее. Надел штаны, собрал вещи и ушел. Я торопился. Эмоции резали меня, словно когти дикого животного. Разрывали меня на части. И мне было так больно.

Я остановился рядом со Скоттом и сжал кулак – все, лишь бы не пробить его череп.

– Не смей на нее даже смотреть, – предупредила его моя глупая гордость.