Вечером, выйдя из кремля, Глеб решил пройтись пешком через Мытный рынок и зайти к дяде Зине, для которого у него была давно припасена пачка хорошего табака.

Остановился у сапожной будки, поздоровался и отдал подарок. Дядя Зина поблагодарил, набил «козью ножку» и с удовольствием затянулся:

– Хорош табачок! Говорят, тебя министром поставили?

Глеб подтвердил:

– Да, поставили, а радости мало.

Дядя Зина посмотрел на Глеба и сказал:

– Власть – это и радость и горе одновременно. Пойми, власть без понимания долга не власть, а сладкая конфетка. И чем больше её сосёшь, тем больше хочется.

– Наверное, ты прав, – ответил Глеб.

И они расстались.

С первых дней работы в кремле Глеба поразила атмосфера чинопочитания.

Шло постоянное унижение нижестоящих бюрократов вышестоящими. Вся работа строилась по принципу «Я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак».

Любой руководитель мог наорать, обложить матом, послать, не стесняясь в выражениях, выгнать с заседания, унизить перед случайными людьми. Или, например, начальник мог пригласить к себе подчинённых и держать их в приёмной с утра до вечера, десять раз проходя мимо и не замечая их, а в конце дня выйти и сказать:

– Ну что, обосрались от страха?

Или в другой раз просто удивиться:

– А вы что здесь делаете?

– Вы вызывали…

– Я? Не помню.

И все терпели.

«Почему? – задавал себе вопрос Глеб. – Зарплата маленькая, работа нудная, от звонка до звонка, постоянный риск быть оскорблённым или уволенным. Что их заставляет терпеть такое отношение? Возможно, страх. За себя, за будущее своей семьи».

Но были и такие, которые, попав в министерский аппарат, ничего не делали, просиживая рабочее время.

Такой чиновник сидел за столом в своём кабинете целый день. Было скучно. Он смотрел в окно, ритмично стуча пальцами по крышке стола, чихал, кашлял.

За окном шёл дождь. Окно было немытое, с паутиной по краям и дохлыми мухами, которые валялись в пыли, задрав кверху лапки.

«Идёт дождь», – думал он.

В это время пробили настенные часы.

«Прошёл час», – щёлкнула мысль в его голове.

Достал бутерброд с сыром. Дунул на стол, уложил на него чистый белый лист бумаги, на лист – бутерброд. Встал, включил электрический чайник. Опять сел в потёртое кресло и стал ждать. Посмотрел в окно.

«Дождь», – опять шевельнулась мысль.

Взгляд его погулял по окну, остановился на паутине, где в самом укромном уголке сидел паучок, который, возможно, от его взгляда, вздрогнул и заметался по своему паутинному миру.

«Бегает», – отметил чиновник.

Из стола вытащил папку для бумаг, потянулся к окну и, разорвав паутину, стал пытаться папкой придавить паучка, нарушавшего покой кабинета. Но паук оказался быстрым; очевидно, это было не в первый раз, и, осознав, что это вторжение в его мир – не что иное, как нападение, он быстро шмыгнул в щель между рамами.

«Убежал», – отметил чиновник и положил папку для бумаг обратно в стол.

Щёлкнул чайник. Чиновник налил в стакан кипятку, тут же насыпал заварки и размешал листья чая, стараясь не стучать ложкой по стенкам стакана.

Зазвонил телефон.

– Да, – ответил он, – вы не туда попали. – И положил трубку так, чтобы телефон больше не звонил.

Чаинки опустились на дно. Те, что не пожелали тонуть, были отловлены ложкой и выброшены в урну. Чиновник отхлебнул чай, откусил бутерброд и стал жевать, глядя в окно.

«Всё ещё идёт дождь», – подумал он.

Доел бутерброд, допил чай, сдул со стола на пол крошки.

Дождь закончился.

Пробили часы.

Чиновник встал из-за стола, поправил костюм и, немного постояв в раздумье, вышел из кабинета в коридор.

Там напустил на лицо значимость и озабоченность – и пошёл… Сначала в одну сторону коридора, потом – в другую, здороваясь со всеми, кто попадался на пути. Уважительно, но обязательно озабоченно, чтобы чувствовалось, что он не просто прогуливается, а идёт по очень важному делу.

Затем поднялся на следующий этаж. Там также прошёл из одного конца коридора в другой, здороваясь с такими же, как он, важными, озабоченными, серыми персонами.

Это был обязательный ежедневный ритуал.

Надо, чтобы его видели.

Чтобы знали, что ходит и что-то делает.

В кабинет к нему ни служащие, ни посетители уже давно не заглядывали. Незачем.

Так, пройдя все пять этажей чиновничьего дома, спустился опять к себе в скучный, пыльный кабинет с потёртым креслом, сел за письменный стол.

Тоски не было. Было ожидание истечения времени и целый ритуал по его убийству.

Можно было рисовать чёртиков на листочке или домики, можно было опять пройтись по коридору, покурить в курилке, сходить в туалет по малой или большой нужде, несколько раз тщательно помыть руки. Или просто смотреть в окно.

Часовая стрелка замерла на цифре пять, в голове щёлкнуло: «Всё, пора домой».

Внутри тела поднялась волна какого-то облегчения. Наконец-то чиновник будто скинул с себя всё: пыль, дохлых мух, часы, крошки, весь кабинет в целом. Закрыв дверь на ключ, он вышел вместе с толпой себе подобных в другой мир.

Появилась даже какая-то весёлость, хотя на лице сохранялась усталость от огромной дневной работы.

От этих образов у Глеба портилось настроение, но он сам для себя решил, что это временно и жизнь его на должности чиновника будет деятельной и полезной.

После назначения Глеба министром к нему на приём стали приходить люди, с которыми он давно не общался.

Старый, прожжённый аппаратчик Алексей Алексеевич Стрельников сразу смекнул, что назначение Глеба министром неспроста. И пришёл прямо в кабинет со свёртком. Протянул его Глебу. На вопрос «Что это?» ответил:

– Книги. Желаю понимания современной нелёгкой жизни. Всегда готов к дальнейшему сотрудничеству.

На этом и удалился. Глеб рассмотрел подарок Стрельникова, но это оказались не книги, а французский коньяк, забутафоренный под двухтомник с названием «Библиотека Хеннеси».

«Да, – подумал Глеб, – и просто, и хитро. Вот что значит стреляный воробей».

Директор филармонии Ольга Львовна пригласила его к себе – посмотреть, чем живёт культура области.

Филармония находилась в кремле, в одном здании с правительством губернии.

Здание было старинным. В нём в царские времена располагался кадетский корпус.

Внешне красивое, внутри оно было ветхим.

Гуляя по лабиринтам филармонии, Глеб с Ольгой Львовной как бы случайно наткнулись на достаточно большое помещение над сценой концертного зала.

– Глеб Андреевич, наша мечта – привести это помещение в порядок и использовать для репетиций.

– А что для этого надо? – спросил Глеб.

– Желание правительства области. Сегодня желания такого ни у одного министра нет. Если бы у вас оно появилось, то дело бы сдвинулось с мёртвой точки. Я помню, как вы поддержали меня, ещё будучи простым бизнесменом, в проведении Сахаровского фестиваля.

При упоминании о Сахаровском фестивале Глеб поморщился. Сахарова он уважал как учёного, но не понимал как гражданина и патриота своей Родины.

Ещё в начале становления «Русского клуба» директор Нижнеокской филармонии Ольга Львовна приехала к Глебу с предложением стать соучредителем фестиваля искусств имени Сахарова. В бюджете денег на проведение такого фестиваля не было, и ей из-за этого приходилось обращаться к бизнесменам.

Глеб тогда высказал ей свою точку зрения на двуличное поведение академика, но Ольга Львовна всё же уговорила его в необходимости проведения фестиваля: «Пусть история рассудит, кто чего стоит, а вот вашу помощь – не академику, а фестивалю – историки Нижнеокска точно не забудут».

Глебу не нужно было бессмертие в истории. Ему стало жалко женщину, влюблённую в искусство. В итоге первый Сахаровский фестиваль в Нижнеокске начался с первого финансового взноса «Русского клуба». И все Сахаровские фестивали заканчивались бесплатными банкетами в ресторане «Охотник». В дальнейшем фестиваль стали поддерживать и другие предприниматели.

Ольга Львовна, очевидно, подумала, что Глеб и на посту министра продолжит помогать искусству. Она была женщина непростая, руководила филармонией уже не один десяток лет. Была незаменимым директором с абсолютным музыкальным слухом и к тому же очень толковым психологом. Менялись руководители области и даже государства, а она оставалась на посту и умела находить общий язык с нужными людьми. Знала, когда принести приглашения на выступление популярного артиста, предоставить слово или похвалить того или иного руководителя области. И теперь решила сыграть на патриотических чувствах Глеба.

– Нам в филармонию недавно умерший художник Бахманов завещал сорок своих картин при условии их выкупа у наследников. Его картины – это уникальное творчество, выполненное в особой художественной форме, из берёзовой коры. Чудо необыкновенное. И разместить мы их сможем только в этом зале, если, конечно, его отремонтируем. Но это полбеды. Я узнала, что в настоящий момент наследники художника ведут переговоры с американцами о выкупе этих картин одним из нью-йоркских музеев. Наше национальное достояние может уплыть за границу. Спасите! Если зал будет сделан, мы повесим картины здесь, как гвоздями прибьём, никто их за границу не вывезет.

Глеб попросил показать картины.

– Пойдёмте ко мне, у меня есть одна его работа.

В кабинете из-за шкафа была вытащена картина с изображением русской берёзки из коры этого же дерева. Исполнение было великолепное.

– Уникальная вещь, – оценил Глеб, – я вам помогу.

– Глеб Андреевич, – запричитала Ольга Львовна, – век не забуду. Я в этом зале повешу табличку с вашим именем, чтобы потомки знали, кого благодарить за спасение русского искусства.

– Спасибо, конечно, Ольга Львовна, только в наше время очень много людей становятся «бывшими» и табличек на всех не хватит.

Глеб через «Русский клуб» сумел организовать ремонт этого брошенного помещения. Выкупил картины, которые повесили в репетиционный зал, и он засверкал во всём великолепии.

Ранее «Русский клуб» уже помогал не только отдельным людям, но и организациям. Например, два года фирма полностью финансировала знаменитую на весь мир Нижнеокскую хоровую капеллу мальчиков и замечательный ансамбль ложкарей.

Оказывала благотворительную помощь Нижнеокскому областному фонду культуры и детскому центру «Золотой ключик».

Выкупала пустующие ложи и оплачивала постановки театров города.

Содействовала в организации творческих встреч и концертных программ в учебных заведениях и армейских подразделениях. Участвовала в создании библиотек в воинских частях Нижнеокской области в рамках благотворительной акции «Армия и культура».

Детские дома города получали от «Русского клуба» игрушки из Австрии и Голландии, которые Глеб тоннами привозил на самолётах.

Прошёл месяц с тех пор, как Глеб был назначен министром. Ему стала понятна вся эта система бюрократической власти.

Основной посыл был прост: все хотели усидеть в своих креслах как можно дольше. От этого распространённым явлением среди чиновников была лесть. Чем слаще ты льстишь, тем больше добиваешься привилегий, тем быстрее твой карьерный рост, тем разнообразнее всевозможные добавки к зарплате и тем увереннее ты сидишь в своём кресле.

В правительстве губернии работало очень много людей.

Все они были всегда чем-то озабочены.

Ранее Глеб думал, что кремлёвские небожители озабочены важными государственными делами и всё время решают, как сделать так, чтобы жизнь народа была лёгкой и безбедной.

Но, как оказалось, это было совсем не так.

Заботы чиновников были другими.

В основном это были заботы о себе, о семье, о второй, тайной семье, о вилле на Кипре, о квартире в Испании, о земле, оформленной на родственников, о будущей правительственной награде и хорошей пенсии.

Чиновники-мужчины были озабочены тем, как завести служебный роман с какой-нибудь симпатичной женщиной, находящейся в подчинении.

Чиновницы-женщины стремились ухватить себе покровителя поважнее, посильнее и постатуснее.

«Нет, бескорыстными небожителями здесь и не пахнет», – понял Глеб.

Тем не менее система работала. Куда-то двигалась.

Тогда Глеб решил изменить работу своего министерства, исходя из опыта управления фирмой «Русский клуб». Раз его система в тяжёлые времена сработала успешно, не надо ничего выдумывать – надо просто воссоздать и в министерстве то же самое.

Осталось только определить талантливых и честных людей. А их было в достатке, но они тихо сидели по своим «норкам» и никуда не высовывались.

Глеб отменил отчёты – ежедневные, еженедельные, ежемесячные и годовые – неизвестно, куда, кому и для чего. Основным показателем работы сделал конкретные дела. Что не понравилось тем, кто требовал отчёты.

Он предложил передать все кремлёвские строения под музеи, выставки и общественно-культурные пространства. Кремль, по мнению Глеба, должен был стать туристическим центром города, а не символом бюрократизма.

Сам он решил переехать вместе со своим министерством в пустующее здание Центра инноваций на окраине города с прекрасным подъездом, современными коммуникациями, парковками и блоком питания.

Открыл ежедневные приёмные с группами немедленного реагирования на обращения граждан. Стал добиваться создания благоприятных условий для инвестирования, регистрации предприятий и закона об освобождении от налогов в объёме инвестиций. Тогда, не без оснований полагал Глеб, в область может хлынуть поток коммерческих предложений со всех уголков страны и мира.

Но от работы его отвлекали частые командировки в Москву.

Каждый министр правительства Нижнеокской области должен был ездить в столицу за бюджетными средствами для региона. Не миновал этой участи и Глеб.

Правда, министры в российском правительстве менялись очень часто – чаще, чем в областях.

Глеб первый раз приехал в Москву в новом статусе. В министерстве финансов ему сообщили, что их министр находится в данный момент в Госдуме. Там слушают его доклад на профильном комитете, и, если Глеб хочет с ним переговорить, пусть едет туда.

Глеб поехал. Там он встретил своего коллегу по нижнеокскому правительству. Тот носился по комитетам, выбивая деньги для области. Увидев Глеба, он вдруг затараторил:

– Хорошо, что ты здесь. Сейчас будет выступать Задорнов, надо успеть его перехватить.

И помчался, волоча Глеба за собой куда-то в глубь здания Госдумы.

Глеб опешил. Он знал только одного Задорнова – это был известный своими прекрасными миниатюрами писатель-сатирик, в России он был очень популярен, и билеты на его концерты было не достать. Глеб подумал: «Надо же, как они здесь живут хорошо. К ним в комитет приезжают выступать артисты».

Они ворвались в какой-то зал. Там на сцене лысоватый дядька, совсем не похожий на того Задорнова, которого знал Глеб, что-то нудно говорил, а люди в зале совсем не смеялись, а даже, наоборот, злились.

Оказалось, что это новый министр финансов России, однофамилец сатирика.

Глеб немного послушал, позевал, незаметно выскользнул из зала и поехал в Нижнеокск. В таком бедламе вряд ли что-то можно было решить.

Но и в области ни один министр не сидел постоянно в кремле. За каждым из них было закреплено несколько районов, которые он должен был посещать хотя бы раз в месяц.

За Глебом закрепили дальние северные районы: Варнавинский и Семёновский.

Глеб на посту министра успел съездить в Семёнов на праздник и в Варнавино на инспекцию училища народных промыслов.

В старинном городе Семёнове решили, что именно здесь зародился промысел по изготовлению деревянных ложек. В подтверждение нашли какие-то берестяные грамоты, затем сослались на краеведческие труды местных историков и объявили жителям, что скоро будет праздник «Тысячелетие деревянной ложки». Подали заявку в правительство Нижнеокской области. Там рассмотрели и одобрили. Выделили на эти цели аж сто миллионов рублей.

Глеба назначили куратором этого праздника. Как человек ответственный, он тут же отправился в Семёнов. Приехав, пошёл в кабинет главы района. Тот, как только увидел входящего министра областного правительства, прервал совещание и сказал во всеуслышание:

– Ещё один «стервятник» прилетел.

И распустил подчинённых.

Глеб, обескураженный таким приёмом, прошёл через толпу толкавших его чиновников и поздоровался.

– Что надо? – спросил глава. – Если денег, их уже нет.

Глеба это напрягло:

– Я хоть и не за деньгами прилетел, а помочь в проведении праздника, но где деньги? Их только вчера при мне выделили.

– Да, выделили вчера утром, а в обед позвонили пять министров, и каждый велел мне перечислить по десять миллионов каким-то непонятным фирмам, не имеющим никакого отношения к празднику. И вот ты явился. Тебе сколько надо?

– Мне ничего не надо, – ответил Глеб и, пожелав главе удачи, поехал обратно в Нижнеокск.

Ехал и думал, что праздник глава, конечно, проведёт, и будут музыка, местные актёры с наклеенными бородами, гигантская ложка из папье-маше, пиво рекой, радости полные штаны и грамоты.

А потом – проверки, ревизии, нервотрёпка и уголовные дела.

Праздники людей у власти значительно отличаются последствиями от праздников простых людей, которые, к их счастью, обычно заканчиваются только похмельем.

В следующий раз Глеб поехал в Варнавинский район.

В отличие от семёновского глава Варнавина встретил Глеба приветливо. Повозил по городку. Посмотрели на быструю и полноводную Ветлугу с высокого откоса.

Затем глава пригласил Глеба в районную столовую. Там они прошли через грязный зал, потом по ободранным коридорам, пахнущим квашеной капустой и плесенью, и протиснулись в комнатушку, где был стол, застеленный яркой, в цветах клеёнкой, залепленное мухами окно под потолком и два шатающихся табурета.

Глава, щуплый малый с редкими волосами и красным носом, сел на один из табуретов и предложил Глебу располагаться как дома.

Полная женщина в белом халате быстро заставила стол макаронами, огурцами, помидорами и тарелкой пережаренных котлет. Закончив сервировку гнутыми алюминиевыми вилками, почерневшими ложками и гранёными стаканами, она громко спросила главу:

– Водку какую нести: палёную али нет?

– Ты что, дура! Какую палёную? Конечно, «чистую», министра встречаем!

Женщина фыркнула, окинула взглядом Глеба и выдавила себя из комнатушки. Затем быстро появилась с двумя бутылками и водрузила обе на стол.

Глава вилкой открыл одну и наполнил стаканы доверху. Глеб не успел опомниться, как глава сказал:

– Ну, будем.

И залпом выпил стакан водки.

Полная женщина махнула рукой и, громко хлопнув дверью, ушла.

Глава быстро закусил макаронами и тут же налил себе второй. Удивлённо посмотрел на нетронутый стакан Глеба и спросил:

– Что не пьёшь? Пей. Это водка хорошая, не отравишься.

Глеб сказал, что не пьёт вообще.

– Больной?

– Да, – не стал спорить Глеб.

– Ну тогда давай…

И глава опорожнил второй стакан. Его он уже не стал закусывать, а просто закурил. И его понесло. Он вдруг распрямился, и Глебу даже показалось, что стал повыше и посолиднее.

И пошло-поехало: заговорил о том, что он потомок Ильи Муромца, а святой Варнава, принёсший христианство на эту землю, был его прадедом. Стал рассказывать, что он только с виду такой щупленький, но одним ударом сбивает двухгодовалого телёнка с ног. И если Глеб не верит, они хоть сейчас пойдут на ферму и он перебьёт там всех телят.

Глеб отказался. Глава налил себе третий стакан и, выпив его, упал головой на стол прямо в помидоры.

Глеб растерялся. Такой быстроты общения с главами районов у него ещё не было, и он не знал, что делать дальше.

Заглянула женщина, которая им накрывала.

– Готов, – не то спросила, не то констатировала она.

– Да, – ответил Глеб и попросил вывести его из этого лабиринта подсобок.

Она кивнула и проводила его на улицу.

Выйдя, Глеб двинулся в сторону какого-то здания, напоминавшего школу. Оказалось, что это художественное училище, где он и должен был провести инспекцию.

Его заметили люди, стоявшие возле здания. Он подошёл.

– Наш-то уже спит? – спросила одна из женщин, как оказалось, директор этого заведения.

– Да, – ответил Глеб. – Спит.

– Пойдёмте, мы вам покажем училище.

То, что увидел Глеб, его поразило. Оказывается, здесь, в Варнавине, процветал костяной промысел – из кости делали разнообразные предметы быта.

Промысел этот с перестройкой еле теплился. Но училище, в котором детей обучали художественной резьбе, ещё работало. Директор, милая женщина с грустными глазами, обратилась к Глебу с просьбой: в училище есть талантливый мальчик, но родители пьяницы, а ему надо учиться дальше. Не мог бы товарищ министр помочь в этом?

Показали Глебу пацана лет пятнадцати и его рисунки карандашом. Глеба поразило в этих работах сочетание света и тени. «Это не просто талантливо, а гениально», – подумал он.

– Собирайте парня, я его захвачу с собой и пристрою в наше городское училище. Там и интернат есть.

– Ой! – обрадовалась директриса. – Мы его мигом соберём, но у нас есть ещё просьба от нашей преподавательницы. – И она выдвинула вперёд женщину лет тридцати. – Жилья нет и мужа, а трое детей.

– Что надо? – спросил Глеб.

– Тут дом продаётся недорого, а денег ни у неё, ни у района нет. Может быть, город поможет?

– А сколько надо? – спросил Глеб и, услышав ответ, позвонил в бухгалтерию «Русского клуба», велев перечислить на счёт училища нужную сумму.

Вернулся парень с котомкой и плачущей пьяной мамой.

Глеб распрощался с директрисой и с преподавателями.

Возвращаясь из Варнавина в своём «Мерседесе», Глеб, глядя на эти полуразрушенные убогие деревеньки, почему-то вспомнил закон сохранения массы. Суть его – если в одном месте убыло, то в другом прибавилось и наоборот: если в одном месте прибыло, значит, в другом месте убыло. Одни становятся богаче, другие – беднее.

И Глебу подумалось, что он стал невольным участником действия этого закона.

В Нижнеокск из Варнавина Глеб приехал уже ночью. Парня привёз домой, там Ида его отмыла, накормила, а на следующий день Глеб отправился с ним в художественное училище.

Директор училища попросил нарисовать скомканный лист бумаги.

Парень простым карандашом перенёс образ мятого листочка на ватман.

– Беру, – сказал директор.

Со временем Глебу начало казаться, что он стал понимать работу нижнеокского кремля. Но жизнь преподносила сюрпризы.

В окружении губернатора были определённые традиции, которые, впрочем, сложились ещё во времена Древней Руси. Например, застолья, на которых подчинённые показывали свою преданность или – после выпитого – дурь.

Так, однажды к Глебу подошёл управляющий делами губернатора и поинтересовался, не забыл ли он, что через неделю в доме губернатора в Зелёном Бору состоится обязательный званый ужин для всех министров с жёнами.

Глеб позвонил Иде и предупредил.

Через неделю они с Идой прибыли на дружеский банкет. Там в большом зале стоял накрытый яствами и дорогими напитками стол. Чиновники высших мастей с жёнами жались по углам.

Вошёл губернатор и, ни с кем не здороваясь, сел во главе стола. Все стали рассаживаться.

Как и во всякой компании, у одного из присутствовавших была роль шута. Оказался им тот самый бывший проректор строительного института, который несколько лет назад шантажировал Глеба. Он так и осел в правительстве, передвигаясь с одной должности на другую.

Проректор знал великое множество шуток-прибауток и целых сто анекдотов в стихах и с первого тоста так и сыпал ими. Губернатор смеялся до слёз и даже похвалил его: «Хоть ты и дурак, но с тобой весело».

Минут через десять появилась нечёсаная, неприбранная, в каком-то затёртом халате, в тапочках на босу ногу первая леди губернии – жена губернатора. Она, тоже ни с кем не здороваясь, прошла вдоль стола и села рядом с мужем. Он сразу притих, сделался каким-то маленьким и стал торопливо накладывать в тарелку своей половинке. Что-то пожевав, она так же молча ушла.

А губернатор вышел из-за стола, прилёг на диван и уснул, сладко похрапывая.

Сразу воцарилась тишина. Кто-то звякнул вилкой, и на него сразу зашикали. Все сидели, мило улыбаясь друг другу.

Ида уткнулась в свой клатч и что-то там рассматривала.

Через полчаса губернатор, взяв самую высокую ноту в своём сонном похрапывании, вдруг проснулся и с ходу заговорил, обращаясь к застольному шуту:

– Ну что, как у тебя там про тех, кто не спит?

Это было любимое выражение губернатора.

Шут подскочил и выдал:

– Кому не спится в ночь глухую… Вору, десантнику и…

Потом пили. Потом плясали. Потом клялись в верности губернатору. Потом в дружбе друг другу. И в ночь, уставшие и одуревшие, разъехались.

Дома Ида попросила Глеба избавить её впредь от участия в губернаторских застольях.

– Да я и сам больше не поеду! – пообещал Глеб.