Бегство за границу в период перестройки из разваливавшейся России напоминало бешеный, мутный, кипящий поток, прорвавший плотину из большого, ранее спокойного, но начавшего бурлить родникового озера. Этот поток разлился по якобы цветущей Европе. А при близком рассмотрении старушка Европа оказалась болотом с гниющей водой.

В перестройку Глеб постоянно мотался по заграницам и всё чаще чувствовал, что он там чужой. Всё у них по полочкам: туда не ходи, тут не стой, здесь не сиди. Вроде правильно, но в воздухе всегда висело напряжение от этой правильности. Только в России он чувствовал себя спокойно и уютно. Глеб задумывался: почему так? Наверное, у него очень тесная связь с Родиной, которую он любит, как и она его.

Глеб вспоминал узбека, который отдал ему деньги за своего земляка. Тогда урожай хлопка давно был убран. Стояла азиатская зима без снега, но с ветром и сухостью. Глеб ехал с аксакалом и из окна машины видел, насколько хватало глаз, только хлопковые кусты, торчащие из земли, как чёрная щетина небритого мужика. И чем дальше они ехали, тем более удручающие виды открывались Глебу.

А старик так любил свою Родину, что, глядя на эту пустыню, видел в ней оазис. Картина была мрачная, но не для узбека. Было видно, что он доволен тем, что видел, спокойно вёл машину и что-то напевал себе под нос. И Глеб, уже одурев от однообразия постхлопковой пустыни, стал подрёмывать, тут аксакал вдруг заговорил скрипучим голосом. Глеб аж вздрогнул.

– Я весь мир объездил, – повернулся старик к Глебу, звякнув орденами на пиджаке. – И в Европе был, и в Америке, и в Австралии, но такой красоты, какая здесь, нигде не видел!

Сказал и, удовлетворённый, запел на родном языке о своём крае. Он видел цветущий хлопок. Счастливые лица земляков. Богатства этой земли.

Глеб очумело уставился в окно автомобиля.

«И это красота? – подумал он. – Всяк кулик своё болото хвалит…»

А у Глеба Родина ассоциировалась с деревенским детством. В памяти его всегда оставалась Миловка с парным молоком из кринки, с запахом испечённого в русской печи ржаного хлеба, с лесами, полными белых грибов, с пологими склонами, красными от сладко-кислой ягоды, с родничками с чистейшей, холодной до ломоты в зубах водой и с ловлей карасиков в прудах. И ещё с дубовыми крестами на погосте, где лежали те, кто дал ему возможность родиться. С церковью, где крестили, венчали и отпевали его предков.

И, решив создать «Русский клуб», Глеб приехал в Миловку на кладбище.

Там всё осталось по-старому: полуразрушенная церковь, заросшие травой могилы и отдельной стайкой дубовые кресты. Мужские кресты были огромными, в три метра, женские поменьше, но сохранились хорошо. Ставились они на могилы прямо с комелями, поэтому время не трогало их. Те, что были постарше, от ветров, дождей, холодов и солнца стали почти белыми, но были все крепкими. Стояли твёрдо.

Глеб обошёл кресты, постоял у каждого, мысленно поделился своими проблемами. Потом присел, и как-то само собой у него вслух вырвалось: «Я не подведу». И перекрестился.

После посещения могил стало как-то легче дышать. Сразу появилась уверенность в деле, которое он задумал. Глеб ещё постоял, потом поклонился крестам и прошёл в деревню мимо прудов, где в детстве ранним-ранним утром закидывал ореховую удочку; мимо церкви, где на окнах ещё сохранились узорчатые решётки. Затем – к разобранному дому деда Якова. Посидел на крыльце закрытого клуба, вспоминая вечера с песнями, запах солярки от молодых трактористов, виртуозную ругань хмельных мужиков и смех чудо-девчонок.

Вроде всё здесь оставалось прежним, и при этом уже было не то и не так, но петухи в деревне ещё перекликались, а, как говорил дед Яков, «деревня жива, пока в ней кукарекает хоть один петух».

Это была его память. Сердце билось тревожно и сладостно. Хотелось плакать, но не от горя, а от умиления и счастья, от чего-то хорошего и нежного. Уезжая из деревни, он чувствовал себя легко, но ощущение было неполным. До сих пор он не видел могил своих родителей, это тяготило. Хотя он знал, что они были похоронены у посёлка Рыбачий под Магаданом, куда уехали на заработки.

И когда у него появился «Русский клуб», Глеб решил найти могилы отца и матери. Поручил Майору выяснить, как добраться до острова Недоразумения. Майор всё разузнал, и они вдвоём полетели в Магадан.

В гостинице, где они остановились, администратор на вопрос, как попасть на остров Недоразумения, сказал, что до него километров двадцать по морю, на хорошем катере час хода. Остров небольшой, два на три километра, и состоит из косы и вертикальных каменных столбов-кекуров. Причала там уже нет, рыбу давно не добывают, и делать там нечего. На вопрос Майора «Почему?» ответил: «Потому что рыбзавод ликвидировали, жилые бараки разобрали. Что могли, вывезли. Остальное ветер и холод сровняли с землёй. Если вы хотите туда попасть, то лучше лететь вертолётом. Тем более в воинской части недалеко от города с удовольствием за отдельную плату вам предоставят такую услугу».

Администратор посоветовал взять с собой старика коряка, но предупредил, что тот со странностями. Он работал там на заводе сторожем и самым последним покинул его. Глебу было всё равно, со странностями или без них будет их проводник. Хотелось побыстрее прибыть на землю, где последний раз вздохнула его мама и выкурил свою последнюю папиросу отец.

Остров Недоразумения старик называл Делан, по-местному – «камень». Он рассказывал, что там разделывали китов, потом стали ловить рыбу и открыли завод по её переработке. Рыбы добывали в те времена очень много. Там же, на косе, сам собой организовался маленький посёлок с бараками для жилья временных рабочих. Родителей Глеба коряк помнил: «Хорошие люди были, никогда не ругались, но слабые, мало водки пили. Водка у нас здесь дорогая, а они деньги на неё жалели, поэтому простыли и заболели, а потом умерли почти в один день. Местных хоронили на материке, а приезжих – прямо на острове, вот и их похоронили там на кладбище».

Когда подлетали, у Глеба сильно заколотилось сердце. По всей косе между каменных проплешин расстилался травянистый покров вперемешку с чахлыми низкорослыми берёзками.

Приземлились. Коряк показал, где был завод, где стоял барак, а где было кладбище. Всё снесло ветром и штормами. И даже намёка не было на место, похожее на кладбище. Кругом дикая природа, кусты, мелкие берёзки и грибы, грибы, всюду грибы. Глеб вначале подумал, что какие-то поганки, но нет, это, оказывается, подберёзовики – крепкие, стойкие, каких в нашем лесу не найдёшь.

Глеб осторожно ходил по территории, где, со слов старика, было кладбище, стараясь не давить грибы. Он всё хотел почувствовать, где могли лежать тела его родителей. Но не смог. Кругом было какое-то ощущение края земли, брошенного Богом места.

Вертолётчики с Майором соорудили стол из ящиков, выставили нехитрую закуску и бутылку водки. Глеб налил две рюмки и поставил их с кусочками хлеба на землю как раз между двумя подберёзовиками. Один гриб был побольше, другой поменьше.

Выпили за помин душ родителей Глеба, закусили и полетели назад, сделав прощальный круг. Вертолёт, поднимаясь вверх, разметал потоком воздуха по косе рюмки и хлеб. В памяти Глеба очень чётко зафиксировался этот остров Недоразумения как последнее пристанище его родителей.

Всегда человек на чужбине пропадает и в прямом, и в переносном смысле.

Назад в Нижнеокск добирались долго, и Глеб предался воспоминаниям.

В детстве для Глеба абсолютным злом был страх смерти, но, стоило прижаться к маме, почувствовать её тепло, услышать её голос, как страх исчезал, зло испарялось и наступало чувство покоя, счастья и вечной жизни. Уже тогда у Глеба сформировалось понятие абсолютного добра – это мама.

В пять лет он решил сделать ей взрослый подарок на Восьмое марта. В его копилке лежало три копейки.

Был выходной, никакие магазины не работали, кроме аптеки, куда Глеб и зашёл. Он долго ходил у прилавков и вдруг увидел щипчики для чистки ногтей как раз за три копейки. И решил купить. Продавец спросила, зачем они ему?

Глеб ответил, что в подарок маме.

Растроганная таким ответом продавщица уложила щипчики, аккуратно перевязала их красивой лентой, и Глеб, прижимая пакетик к груди, побежал домой.

Мама стирала. Он подошёл и поздравил с праздником.

Она взяла подарок, развязала бант, развернула пакетик, вынула щипчики, пощёлкала ими, сказала: «Спасибо, сынок!» – и обняла его. Глеб был счастлив.

От отца память сохранила запах табака. Тот постоянно курил папиросы «Север». Курил и читал. Много читал. И сына записал в детскую библиотеку имени Чапаева. Глеба поразило это царство книг: высокие стеллажи, особый библиотечный дух, тишина, торжественность и покой. Книги, которые он брал домой, открывали ему новый мир, который манил приключениями и путешествиями.

Но никакие другие страны не смогли перечеркнуть в его сердце любовь к России.

Как-то в Португалии он столкнулся с одним русским. Сравнительно молодой и здоровый, он жил на берегу океана в уютной бухте, ночью закидывал в воду рыбацкую клетку, а утром вынимал её. Там всегда были или рыбины, или крабы. Он их доставал, потрошил, жарил и съедал. На десерт у него были апельсины. Они росли там всюду, как в России растут яблоки. Потом этот рыбак спал, потом гулял, затем мечтал, спал, опять гулял, а на ночь снова закидывал в море клетку для ловли рыбы и крабов. Глеб спросил его, тоскует ли тот по Родине, и услышал в ответ: «Зачем? У меня здесь всё есть. Здесь рай, а где рай, там для меня и Родина».

– А по скрипу снега не скучаешь? – продолжил Глеб.

– По чему?

– По скрипу под валенками, когда ты идёшь в жаркую баньку по чистому, сверкающему алмазами снегу. Скучаешь или нет?

Он задумался и, ничего не сказав, ушёл вглубь бухты.

Посмотрел Глеб ему вслед и подумал: «Скучает, гад!»

С другим объяснением понимания Родины Глеб столкнулся во время бизнес-тура по Сирии, Испании и Австрии.

Там он встретил немало русских женщин, которые вышли замуж за арабов, учившихся в советских вузах. И оказалось, что женщины за границей считали родной ту страну, где живут их дети и где находится дом, в котором они готовят обеды мужьям.

Глеб был настолько поражён этим фактом, что вначале даже обиделся на всех женщин мира, но, подумав, решил: «И это, наверное, правильно…»

В детстве он слышал разговор дяди Зины с его приятелем Лёвой, известным в Нижнеокске мастером по пошиву фуражек. Все грузины с рынка шили себе «аэродромы» только у него. Говорили, что он сшил фуражку даже самому Иосифу Сталину. Дядя Лёва несколько раз в беседе произнёс слово «Родина». И, сердитый, ушёл. Глеб, заняв его место напротив дяди Зины, спросил:

– А что такое Родина?

Дядя Зина положил молоточек, закурил.

– Это, мой друг, место, где ты родился, где ты чувствуешь себя счастливым, как младенец у груди матери. Жаль, что не все это понимают, – кивнул он в сторону уходящего дяди Лёвы.

– Фу, – фыркнул Глеб.

Он тогда был ещё очень мал и не понимал, о чём спорят эти два пожилых человека. Оказывается, прожив всю жизнь в России, дядя Лёва решил уехать из страны и звал своего друга с собой, но дядя Зина ответил, что останется здесь, в Нижнеокске.

И уже в Испании, на встрече земляков, на веранде арендованной виллы, Глеб вдруг услышал слово «Рашка».

Вначале он стерпел, но эти люди, обворовавшие свою страну и жившие за её счёт за границей, продолжили так называть Россию, и вскоре Глеб затеял драку. Одному выбил его заграничные зубы, другому сильно подпортил его эмигрантский левый глаз. Так, кулаками, он напомнил подонкам, кто их родил, вскормил, вырастил и обогатил. Больше при нём Россию никто Рашкой не называл.

Эти люди напоминали младенцев, научившихся ходить и неожиданно оторвавшихся от подола матери. Многие не прижились в силу своего менталитета и так и не смогли принять новый образ жизни, больше напоминающий законы волчьей стаи, чем законы человеческие.

Многих давили внешняя пристойность и чистоплюйство в отношениях между соседями, семьями и товарищами по работе. Это безликое, никому не нужное «How are you?».

Многие пытались удержаться в этой новой жизни, стоя одной ногой в России, другой на Западе. У кого-то получалось, у кого-то – нет. Но эта двойственность не давала ощущения полноты жизни и уравновешенности. Эта жизнь приносила мало радости и создавала видимость существования. Хотя русских за границей больше, чем, например, китайцев. В какую страну ни приедешь, куда ни придёшь – везде русские. Нет, конечно, китайцев по переписи больше, только они живут за границей компактно, в кварталах «Чайна-таун», а русские – по одиночке, но везде. Как изюминки в булочках.

Русские всюду: в живописи, литературе, музыке, бизнесе, науке, космосе…

Вся Европа читает Достоевского.

Вся Америка слушает Чайковского.

Журнал Forbes – половина русских.

Аукцион Sotheby’s – русские покупают «русских».

Кого боимся? Русских!

У кого загадочная душа? У русских!

Кремниевая долина кем заселена?

Хакеры чьи впереди планеты всей?

Кто бежит с Родины, а потом всю жизнь мучается?

Чьи ещё генералы могут работать таксистами в Париже?

Кто пьёт, гуляет и скандалит во всём мире так, что чертям тошно? Понятно кто… Тот, кто может тосковать по Родине так, что хоть пулю в лоб.

Глеб не причислял себя к этим людям. Но как-то, находясь в Америке, довольно длительное время гулял по окраинам Лос-Анджелеса. И вдруг увидел в придорожной канаве сочный, свежий, полный сил и мощных листьев лопух. Как в России. Он торчал из грязи, как зелёное пламя, как вызов всей этой чахлой и жёлтой ковыльной растительности лос-анджелесского пригорода.

«Вот он я! – показывал лопух всем. – Смотрите, завидуйте!»

Глеб упал на колени перед этой частичкой российской природы и обнял его. Он прижимал его влажные прохладные листья к своим щекам, трогал твёрдые, полные жизненных соков стебли и… любовался, любовался и любовался своим красивым соотечественником.

К Глебу подошёл афроамериканец и стал с удивлением смотреть на него, очевидно думая, что перед лопухом сидит сумасшедший.

– Why are you looking at me, Tom? I’m Russian!

Афроамериканец заулыбался.

– Tell me, American, would you embrace the tree that’s this native to you here in Los Angeles? – добавил Глеб.

Он ничего Глебу не ответил, пожал плечами и ушёл.

Наверное, подумал, что эти русские очень странные. Сидят в канаве, лопухи обнимают и спрашивают: обнимет он пальму или нет? А зачем её обнимать – пальма она и в Африке пальма. Непонятные эти русские, как инопланетяне.

Здесь, за границей, иностранцы – люди второго сорта, чужаки. И дети их будут чужаками.

Но самое гнетущее чувство российских эмигрантов – тоска. Тоска по докторской колбасе, по водке, по добрым соседям и верным друзьям, по работе, охоте и рыбалке, по борщам, щам и Гимну. Услышав Гимн России, они вскакивают с мест и, перекрестясь или отдавая честь, стоят, пока Гимн не закончится. Он стал для этих эмигрантов гражданской молитвой. Для русского есть священные вещи: мать, честь, Родина…

От этой тоски и ностальгии по России бывшие соотечественники стрелялись в Париже, спивались в пабах Лондона, засыпали от кокаина в Амстердаме или просто умирали в приютах Барселоны.

В начале перестройки в Россию в основном приезжали иностранцы-авантюристы, чтобы заработать, пока в стране хаос. Были даже безработные и ничего собой не представлявшие люди, но зато с красивыми визитками. Тех русских, которые сумели заработать деньги, они звали в Европу: обещали, соблазняли лёгкой жизнью и понятными правилами ведения бизнеса.

Глеба жизнь тоже пыталась вытолкнуть из России. И он даже как-то поддался на это, устав от препятствий и сложностей.

Первый раз его соблазняла Голландия.

Он тогда поставлял местным бизнесменам «бобровую струю» для производства парфюмерии. Там ему предложили два дома по довольно приемлемой цене на только что намытых землях Эйбурга в окрестностях Амстердама.

Глеб съездил туда, посмотрел. Просто сказочная картинка. Домики как с лубка, яркие, игрушечные. Газончики, ручейки, мостики, клумбочки, рыбки в маленьких прудиках. И при этом в одном доме можно жить самому, а другой сдавать внаём и на эти деньги содержать свой домик.

Потом был шторм. Ветер, молния, огромные волны, и всё это лубочное царство смыло. Но и здесь ему пояснили, что всё застраховано и будет восстановлено за счёт страховых фондов.

Второй раз, в самом начале бизнес-проекта «Быстрые деньги», ему предлагали остаться в Швейцарии. Мало ли куда может повернуть в России этот проект? Может, кому-то из Москвы всё это и не понравится. Лучше не рисковать и спрятаться там, откуда не достанут.

Доводы были реальные.

Однажды ему предложили домик в Монтрё. Глеб съездил и туда, познакомился с русскоговорящим депутатом местной общины и погулял у Женевского озера.

Всё чисто, хорошо, спокойно. Даже слишком спокойно. Спокойствие, переходящее в однообразие. Все жители городка вежливые. Даже слишком вежливые, на грани полного безразличия. Кислое вино с северных склонов предгорий. С утра дождь, в обед снег, к вечеру солнце. На следующий день с утра солнце, к обеду дождь, вечером снег. И так почти каждый день, в разных комбинациях, в зависимости от времени года.

И от Монтрё Глеб отказался.

Дважды столкнувшись с какими-то непонятными укладами и жизненными устоями, чуждыми для русского человека традициями и вдобавок с непривычным для него климатом, Глеб прекратил обращать внимание на предложения поменять российское гражданство на иное. Хотя за границу ездил часто, но долго там находиться не мог. Душила тоска по России. Доходило до того, что хотелось одновременно напиться, застрелиться и, бросив всё, немедленно вернуться в «Бизнес-клуб» на Малой Покровской.

Понимая всё это, Глеб знал, что никуда из Нижнеокска не уедет.

Вот и на этот раз, возвращаясь из Швейцарии, он верил в свою звезду, верил в справедливость. Знал, что он ничего плохого не совершил, надеялся, что всё обустроится. В голове то и дело всплывали кадры новостей про разбившийся Boeing. Глеб смотрел в иллюминатор на сверкающие белыми кристаллами горы Швейцарии, монотонно сменяющиеся снежные вершины, слушал ровный гул моторов и незаметно для себя задремал.