Любой актёр мечтает сыграть Гамлета.

Любая актриса – Анну Каренину.

А каждый режиссёр – получить «Оскар».

Среди русскоязычного населения Америки эту статуэтку весом 3850 граммов, покрытую золотом, называют «Оскар Моисеевич».

Фильм «Обожжённые» кинорежиссёра Паратова имел большой успех в прокате и был номинирован на премию Американской киноакадемии.

А так как большинство эпизодов снимались в Нижнеокске и фирма «Русский клуб» помогала в съёмках, Паратов пригласил Глеба в Лос-Анджелес.

Ида тогда занималась двумя маленькими детьми и была беременна третьим. Поэтому Глеб полетел в Америку с Полиной Серебряковой, а не с женой.

Ида, может быть, и ревновала Глеба, но этого не показывала, считала, что любовь – это не чувство собственности, а взаимная радость и жертвенность, когда ты живёшь для любимого, а он – тебя. И, чтобы любовь не погасла, Ида давала Глебу свободу, понимая, что сердце его всегда с ней.

В Лос-Анджелесе для российской делегации были забронированы номера в шикарной гостинице. Для Паратова – королевский номер, а для Глеба – апартаменты. Но Сергея Сергеевича пригласил на свою виллу Стивен Спилберг, и его номер в гостинице остался свободным. Он и предложил его Глебу. Балкон с выходом на океан и столько комнат, туалетов и кроватей, что можно было заблудиться.

Все были в приподнятом настроении. Единственное, что огорчало: было жарко. В России в феврале стояли приличные морозы, и в Лос-Анджелес вся делегация прилетела в зимней одежде. Женская половина ходила на пляж в купальниках и шубах.

К тому времени фильм «Обожжённые» вызвал большой интерес. Зрители плакали во время просмотра, пропуская истории героев через свои сердца. Причём плакали и в России, и в Америке, и в Европе. Кинозалы были битком.

В Лос-Анджелесе Глеба перехватила известная актриса Наталья Андрейченко. Она мечтала снять собственный фильм по мотивам русских народных сказок, а тут Глеб с деньгами. Она была красива, обаятельна и считала, что между мужчиной и женщиной, ищущими просветления, существует магнетизм.

И тут же притянула к себе Глеба.

Заметив это, Полина закрылась в королевском номере и впала в жуткую депрессию.

Глеб всегда относился к женщинам с уважением, не оскорблял, не обижал. Многие принимали это хорошее отношение за ухаживание, которое в их сознании превращалось во влюблённость.

Однажды в своём офисе Глеб увидел сотрудницу, которая плакала оттого, что её бросил жених. Он стал её успокаивать, посоветовал перестать плакать: и жизнь её сложится, и всё у неё будет хорошо – и свадьба, и белое платье, и кольцо с бриллиантом. И эта женщина после таких знаков внимания Глеба стала всем говорить, что Глеб Андреевич сделал ей предложение.

Андрейченко со свойственной ей энергией оторвала Глеба от делегации и три дня водила его повсюду, знакомя то со своим мужем, актёром Максимилианом Шеллом, то с Вилли Токаревым, то с Михаилом Шуфутинским.

Глеба закружило.

На очередном приёме к Глебу с Натальей подошёл Павел Лебешев, тоже из делегации Паратова, и сказал, почему-то глядя на Андрейченко: «В нашей гостинице закончился весь запас водки!»

– Что же вы так много пьёте? У вас горе какое или беда случилась? – пошутила спутница Глеба.

– Да нет, мы-то как раз и не пьём. Нечего. Всё выпила одна рыжеволосая дама, проживающая в номере Глеба Андреевича. Вот у неё, наверное, и горе и беда в одном флаконе. А послезавтра церемония. Думаю, её придётся везти не в «Кодак-театр», а в госпиталь.

Глеб едва дождался конца приёма и, передав актрису в руки Максимилиана, помчался к себе в номер.

Уже светало.

В номере он нашёл свою помощницу в невменяемом состоянии. Быстро завернул её, полуголую, в простыни и поволок на воздух, в прохладу океана.

Глеб зашёл в воду по пояс и опустил её извивающееся тело в Тихий океан. Та выскользнула из простыней и энергично поплыла от берега.

«Очевидно, Полина решила вернуться на родину через Дальний Восток…» – подумал Глеб. А она отплывала всё дальше и дальше. Копна её рыжих волос то появлялась, то исчезала в волнах.

Глеб испугался. Рядом стоял катамаран, он прыгнул в него и, судорожно работая ногами, стал догонять Полину. Ему это едва удалось. Та, уже почти без сил, зацепилась за край катамарана и еле-еле забралась на сидение. Полину трясло, и она сжалась в комок. Глеб накрыл её своей рубахой, и они поплыли к берегу.

Полина вдруг заговорила:

– Маяковский застрелился оттого, что его не любила ни одна женщина, а особенно та, которую по-настоящему любил он. Я побывала в коже Маяковского в эти дни. – Задумалась, помолчала и неожиданно спросила: – А вы знаете, что из всех ножей мира самый несуразный и уродливый – нож для снятия кожи?

Глеб удивлённо смотрел на Полину.

– Да-да! Чтобы снимать кожу с живых существ. Он напоминает большой широкий скребок, один конец которого плавно изогнут снизу вверх, а на другом конце – короткая деревянная ручка, – стуча зубами, объяснила она. – Несуразность и необычность наших отношений, после того как я вас полюбила, вполне похожа на этот нож. Пройдя через них, я осталась без кожи. Без единого кусочка, лоскутка. Тело моё стало напоминать большой окровавленный кусок мяса с миллиардами пульсирующих капилляров. Даже слабый ветерок из кондиционера задевал мои нервы, раздражал меня и заставлял волноваться и страдать. А что было со мной, когда я представляла вас в объятиях другой женщины?

– Ты ревнуешь? – спросил Глеб.

– Нет, просто когда я представляла возбуждённый шёпот и напряжённое тело, как мне казалось, моего мужчины в чужих жарких объятиях – кровь вскипала внутри меня. Тело распалялось до безумного жара. Сердце рвалось на части. Обнажённые капилляры лопались. И кровоточили, и кровоточили. Но вы всего этого не замечали. Вам было интереснее новое, необычное. От этих ощущений у вас горели глаза. Вы не плакали, как я.

– Откуда ты знаешь: плакал я или нет?

– Нет. Вы улыбались, пили, хохотали, острили. У вас повышалось настроение, вы балагурили. И в начале мы оба играли в эту опасную игру. И так увлеклись, что даже не сразу почувствовали запах крови на моём теле и не сразу заметили, что оно – моё нежное тело – осталось без кожи. Если Господь хочет наказать человека за грехи, то отнимает у него разум, но не жизнь. А у меня он отнял и разум, и жизнь. Сколько это могло продолжаться? Сколько я могла прожить без кожи?

– Ты меня спрашиваешь?

– Нет, я знаю ответ: ровно столько, насколько я была уверена, что вы только играете в эти игры. Но как только я поняла, что это не просто игра, нервы мои запульсировали, тело стало свиваться в жгут. Я мысленно ходила за вами, оставляя повсюду следы своих окровавленных ступней. Разбрасывая вокруг себя страдания, злость и низость наших новых отношений. Ещё немного времени, и я никогда не вернула бы свою кожу. А нервы мои превратились бы в острые шипы, торчащие из моего обнажённого тела. И разум мой начисто бы стёр такие понятия, как любовь, верность, преданность. Мне стало страшно. И тогда…

Полина замолчала, зачерпнула ладошкой воду, протёрла ей лицо и продолжила уже спокойнее:

– Тогда я решила напиться в одиночестве. И сразу почувствовала, как у меня стала нарастать кожа. Пусть пока тонкая и хрупкая, но она уже не давала пачкать окружающий мир. Мир настоящей любви. Да, пусть я страдала. Пусть. Но я благодарна вам. Этому времени. Благодарна за волнение, за муки, за любовь через страдания. За ад и рай единовременно. Спасибо… Тебе… – она запнулась и продолжила: – Я готова, если вам это надо, быть рядом столько, сколько нужно.

Глеб обнял Полину и, не зная, что сказать, просто поцеловал её руку.

В номере он заставил её принять тёплый душ, напоил горячим чаем и, укутав одеялом, уложил спать. Причём сидел рядом на кровати, пока она не уснула. Уснув, она отпустила его ладонь, которую до этого сжимала, словно боясь, что он опять исчезнет.

Глеб не исчез.

Утром Полина попросила у него прощения. Глеб ответил, что это он сам должен просить у неё прощения.

Весь следующий день прошёл в подготовке к оскаровской церемонии. Оформление, прокат смокингов, лимузинов. Парикмахеры, визажисты. Суета, беготня.

Ровно в четыре все были в холле.

Там было много кинознаменитостей.

Паратов стоял чуть в стороне, но, заметив Глеба, кивнул и сообщил, что на церемонию Глеб едет не с ним: он в первом лимузине, а Глеб в шестом, но в зале сидеть будут рядом.

Стали подъезжать лимузины.

Первым уехал Паратов. Потом – ведущие актёры и авторы фильма. Следом – композитор и команда киностудии. Наконец пришёл и шестой лимузин, но какой-то весь потёртый, с шофёром лет под сто и пыльными фарами.

С Глебом и Полиной посадили ещё трёх администраторов, девушку-гримёра и десятилетнюю дочь Паратова Машу.

До дворца, где должна была состояться церемония, пешком тихим шагом идти минут тридцать, но американцы без показухи просто не могут. Они перекрыли все ближние улицы, и ко дворцу со всех концов огромного города со скоростью раненого муравья стали стекаться лимузины, каждый длиной не менее десяти метров: гость должен именно приехать, а не прийти – за этим очень строго следили устроители.

В салоне было просторно, но душно. Хотелось пить.

Глеб открыл бар – виски, джин, мартини. Холодильник не работал, и всё было тёплое. Воды не было и льда тоже.

Полина сняла трубку внутреннего телефона и спросила водителя, почему не работают кондиционер, холодильник и нет воды? Тот улыбнулся и пожал плечами.

В смокинге и бабочке стало невмоготу. Открыли люк, и Глеб высунулся в него. Мимо бесконечного ряда чёрных, серых и белых лимузинов, обгоняя их, беспечно и весело шли люди. Они с удивлением смотрели на фигуру в смокинге, торчащую из люка лимузина.

Глеб от души рассылал всем желающим воздушные поцелуи, а особенно женщинам-полицейским, которых было вокруг великое множество. Вскоре ему надоело, и он спустился в салон. Там была парилка. Все попутчики уже разделись до возможного предела и болтали. Одна Маша, забившись в уголок огромного дивана, сидела и плакала: у неё в холле гостиницы пропало пальто. Глеб пообещал купить ей новое, но она рассказала, что жалко ей не пальто, а разноцветные стёклышки, которые лежали в кармане.

– Как теперь мне смотреть на солнышко? – всхлипывала она.

– Вот проблема так проблема у человека. Не то что у нас, взрослых: виски горячее, – со смехом объявил всем Глеб.

Прошло сорок минут.

Все утешались мыслью, что терпеть осталось недолго.

Прошло еще сорок минут. Казалось, что лимузин не едет, а стоит на месте. Сотни длинных раскалённых чудовищ в восемь рядов медленно и важно пробирались ко дворцу.

В других сидели радостные люди, у которых, очевидно, работали и холодильники, и кондиционеры. Они приветствовали всех запотевшими от холода фужерами с минеральной водой и «американским шампанским».

Один из администраторов тоже предложил выпить. От такого предложения Полину чуть не стошнило.

К исходу второго часа подъехали ко дворцу церемоний.

В глаза ударило солнце, а в душу – магическое восхищение праздником тысяч людей, которые облепили «Кодак-театр».

Глеб с Полиной очутились в огромном коридоре, где позировали для кинофотоиндустрии легендарные звёзды Голливуда.

Трибуны по обе стороны этого великолепного коридора с красной дорожкой были битком забиты киноманами.

Папарацци было неважно, кто ты. Ты – на красной дорожке, и со всех сторон они кричали: «Посмотри на меня!», «Look at me!», «Regardez-moi!», «Schau mich an!». Глеб с Полиной тоже позировали, здоровались со Шварценеггером, Сталлоне, Аль Пачино и Де Ниро. Глеб даже поцеловал ручку Клаудии Шиффер и обнял Спилберга.

Затем они вошли в фойе зала, выпили холодной кока-колы и, разделившись, направились: Глеб – к седьмому ряду по центральному проходу, а Полина – туда, где сидела основная киногруппа фильма «Обожжённые».

Место Глеба было третьим. Он сел, расслабился, взял программку, в которой было приглашение на банкет лауреатов премии «Оскар». И тут его как током ударило: «Что-то тут не так. Выходит, уже известно, какой фильм получит статуэтку».

Глеб заёрзал.

Постепенно зал начал заполняться.

Подошёл Паратов.

Глеб показал приглашение на банкет. Сергей Сергеевич посмотрел на Глеба как на ребёнка и спросил:

– А ты что, сомневаешься в нашей победе?

Глеб тут же состроил отрицательную мину, хотя так ничего толком и не понял.

И тут началось чисто американское шоу – с размахом, с помпой. Было интересно, особенно когда на сцену выехал огромный куб с красным роялем наверху, а невысокий Элтон Джон всё никак не мог на него забраться, чтобы спеть свою знаменитую «Песню песен».

Началось награждение лауреатов по номинациям.

Через сцену за «Оскарами» продефилировали все награждённые звёзды.

В конце длинной церемонии ведущий вдруг объявил, что фильм «Обожжённые» стал лауреатом премии, и пригласил команду российского фильма на сцену, но драгоценную статуэтку дали только одну – режиссёру. Паратов принял «Оскар» и долго благодарил академиков, пока его вежливо не попросили пройти в зал.

Дальнейшее Глебу было уже неинтересно.

Паратов раздавал интервью и автографы, Глеб держал бесценный приз у себя на коленях, а все вокруг тянулись подержать или хотя бы потрогать это сокровище.

Глеб каждого предупреждал:

– Осторожно! Он тяжёлый.

Люди, не слушая, хватали статуэтку, от неожиданности громко ойкали и чуть не роняли.

И так продолжалось до бесконечности.

На банкете, который устроила Американская киноакадемия для лауреатов «Оскара», русская киногруппа Паратова оказалась между столами Тарантино и Стивена Сигала.

Тарантино, молодой и нервный, был недоволен церемонией и, быстро напившись, стал хулиганить и кричать.

Стивен подсел к русскому столу и стал пробовать пить водку по-русски. Он оказался рубахой-парнем.

Потом подошёл интеллигентный Максимилиан Шелл со своей красавицей женой Натальей Андрейченко. Глеб расцеловался с Наташей. А Полина демонстративно расцеловалась с Максимилианом.

Паратов уединился с голливудскими продюсерами и обсуждал прокат своего фильма в США. А его золотая статуэтка свободно ходила по рукам. Глеб даже забеспокоился, как бы она случайно не потерялась, и краешком глаза наблюдал за этими перемещениями. После пятого перемещения «Оскара» по столам Глеб перестал следить за ним. Стало понятно, что Паратов каким-то образом просто притягивает к себе эту золотую статуэтку. И та, покочевав по залу, в конечном итоге всегда возвращалась к владельцу.

Гуляли долго и весело. Разъезжаться стали только под утро.

Можно было наблюдать очень забавную картину: когда собиралась уехать очередная компания звёзд, на брусчатке у дороги, дожидаясь лимузинов, стояли, поблёскивая золотом и платиной, то две, то три фигурки «Оскара».

На следующий день был показ для американцев. Зрители искренне благодарили Паратова и восхищались его талантом. А Сергей Сергеевич на пресс-конференции после показа сказал немало тёплых слов о фирме «Русский клуб» за её большую помощь в съёмках фильма.

Во время банкета Глеб договорился с американскими бизнесменами русского происхождения о заключении сделок на поставку в Нижнеокск астраханской чёрной икры, вологодского масла и белорусских комбайнов. Но для их подписания надо было лететь в Нью-Йорк, и следующим вечером Глеб вместе с Полиной вылетели туда.

Прилетев, они стали обозревать достопримечательности, а после их затащили в популярнейший ресторан «Русский самовар», который содержал Рома Каплан, очень милый и общительный эмигрант.

Ресторан был небольшой. С русской кухней, фирменной клюквенной настойкой и потрясающей джазовой музыкой Игоря Бутмана.

В разгар веселья на стол принесли две бутылки дорогой водки, и официант показал на затемнённый угол ресторана, где за столиком сидели какие-то дяди в кожаных куртках.

– От зрителей, уже посмотревшихфильм «Обожжённые».

– Кто это? – спросил Глеб.

– Наши, из России, но умеющие стрелять с двух рук.

Больше у Глеба вопросов не было.

Потом появился Фетисов, легенда советского хоккея. И только они все вместе распробовали подаренную водку и решили заказать ещё, как владелец ресторана сказал:

– Всё, ребята, баста!

– Рома, в чём дело?! – обратился Глеб к владельцу.

– С двадцати трёх ноль-ноль в этом городе запрещено торговать алкоголем.

Все дружно возмутились:

– Да ты что, Рома?! Да ты давай потихоньку, как у нас в России, чтобы никто не видел.

– Нет. Если поймают, мне придётся закрыть заведение. Так что гуд бай.

Расставались поздно, с целованиями.

На следующий день дооформили очень выгодные контракты, о которых Глеб договорился во время «оскаровского» банкета.

Глеб был доволен поездкой.

Единственное, что огорчило по прилёте в Москву, – пропажа чемодана. Его по ошибке отправили в Пекин. «Ну что ж, это тебе привет от американского беса», – подумал он.

Хорошо, что всё проблемное рано или поздно заканчивается. Ты радуешься этому и не подозреваешь, что у тебя на пороге новая проблема, ещё более сложная, чем все, вместе взятые, до этого.

Расставаясь с Полиной в Нижнеокске, Глеб её спросил:

– Вот ты работаешь, работаешь. Ни семьи у тебя, ни мужа. Хотя на моих глазах тебе предлагали великолепные партии. Австриец в Вене – миллиардер, итальянец Фулио Тафони – у него на Сицилии замок, и даже князь Лопато в Париже. Что не пошла?

– Не знаю. Всё понимаю, но ничего с собой сделать не могу. Как ты думаешь, бабы русские после общения с такими, как ты, – подарки, внимание, лёгкая и весёлая жизнь, уважение, стихи, защита от всего – смогут потом жить с другим мужиком?

– Не знаю, может быть, и нет. Но если нарожают детей, думаю, смогут.

– После мужиков, с которыми даже рядом побыть за счастье? Чушь. Не смогут.

Глеб вспомнил их совместную поездку в Париж годом ранее для финального оформления договора на поставку в «Русский клуб» оборудования для выпечки французских булочек и круассанов.

Тогда, завершив все свои парижские дела, Глеб в прекрасном расположении духа вышел погулять на Елисейские Поля. Проживал он в небольшом номере на втором этаже отеля «Рафаэль». Идти было недалеко – отель стоял на авеню Клебер, метрах в ста от Триумфальной арки. Полина осталась в своём номере доделывать контрактные бумаги.

Глеб нашёл открытое кафе. Заказал чашку кофе и круассан и уже хотел приступить к приятной процедуре, как вдруг увидел своего земляка-приятеля, владельца Окского пароходства. Тот шёл мимо в компании пяти-семи человек, и Глеб, естественно, окликнул его:

– Егор! Коровин!

Тот, конечно, удивился, что кто-то посреди Парижа вдруг зовёт его по имени, но, разглядев Глеба, неожиданно очень обрадовался этой встрече. Даже как-то слишком уж обрадовался.

Земляк буквально выхватил Глеба из-за стола и, энергично дёргая за рукав пиджака, стал почему-то шёпотом спрашивать:

– Послушай, у тебя здесь, в Париже, переводчик есть?

Глеб заверил, что есть, но не переводчик, а переводчица.

– Ещё лучше, – обрадовался Егор.

И пригласил Глеба вместе с переводчицей вечером на ужин, который устраивал его французский партнёр в одном из рыбных ресторанов.

Опасаясь, что Егор оторвёт рукав, Глеб быстро согласился.

Потом земляк всё так же шёпотом рассказал, какую роль он предназначил Глебу на этом замечательном ужине:

– Понимаешь, я тут, в Париже, был с переводчицей, а ко мне приехала жена, – и он показал на мощный тыл женщины, стоявшей впереди. – Я, естественно, переводчицу тут же отправил домой, в Россию, – продолжал шептать он, – а никто из русской компании, приглашённой на ужин, не знает французского.

– Хорошо, хорошо. Давай адрес, – подтвердил своё согласие Глеб.

– Но у меня к тебе ещё одна просьба: я представлю её, твою переводчицу, будто это моя.

Егор заметно заволновался и заговорил слишком громко, отчего тыл супруги, тут же выразил настороженность. Увидев это, приятель тут же сбавил тон:

– В общем, выручай, земляк!

Глеб ещё раз поклялся его выручить. И, придя в гостиницу, сказал Полине, не вдаваясь в подробности, что они приглашены в ресторан.

Вечером в ресторане Егор, радостный, встретил их и усадил посреди русско-французской компании за огромный, но почему-то пустой стол.

Тем, кто не бывал во французских рыбных ресторанах, здорово повезло.

В первую очередь всем присутствующим принесли по огромному белому клеёнчатому слюнявчику – местные официанты с тихой, но фанатичной настойчивостью завязали тесёмки на шеях; Глебу при этом слегка перетянули горло, и он понял, что с такой удавкой много не съест.

Все дяди и тёти за этим круглым столом сразу стали похожи на детсадовцев младшей группы.

Женщины чуть не плакали: под атрибутами французского рыбного этикета скрылись как прелестные ювелирные украшения, так и собственно женские прелести.

Так и сидели. Кивали друг другу головами, изучали трещинки и дырки на клеёнчатых манишках своих визави и ждали, что сейчас принесут что-то невероятное, большое, жирное, смачное – и все посетители сразу поймут необходимость этих гнусных слюнявчиков.

Принесли. Подали каждому гостю по две копчёных кильки. Съели. Запили. Выслушали речь.

Следом – по одной дольке маринованного огурца величиной с мизинец. Съели и это. Запили. Опять речь.

Сменили приборы.

Принесли по три креветки под жёлтым соусом. Съели. Запили. Опять пошли речи.

И так далее в том же духе.

Настроение стало скучное и томное. Единственное, что согревало, так это тугое бедро Полины. За неё Глеб и предложил тост под какого-то морского таракана с ложкой уксуса – зря, что ли, она все предыдущие речи переводила?

Все встрепенулись, выпили.

И хотя приятель что-то с жаром нашёптывал в этот момент своей жене, показывая вилкой то на Глеба, то теперь уже на «свою» переводчицу, жена его пить не стала и закусывать не захотела.

После десятой смены блюд французы вдруг запели, и только тут все русские поняли, что к кильке и огурцам подавали вино, а не прокисший сок, чёрт знает из чего надавленный. Егор, видя поскучневшие лица соотечественников, достал из своего кейса презент французскому другу – две бутылки водки.

Произнёсся великолепный тост. Выпили. До дна. И французы тоже.

Потом произнёсся ещё один великолепный тост. Выпили. До дна. И французы тоже.

Стало жарко. Все стали снимать опостылевшие слюнявчики, не спеша дожёвывая килек, лягушек и таракашек.

И тут кто-то предложил поехать в «Распутин». Все радостно закричали, запрыгали, захлопали, и Егор объявил, что он за всё там заплатит. Позвонил в «Распутин» и сделал заказ.

Ресторан встретил лёгким полумраком. Новым гостям был выделен будуар в красно-бордовых тонах. Стол уже был накрыт чёрной икрой, солёными огурчиками, маринованными белыми грибочками, горячей картошкой кругляшами, с дымком и замороженной, в маленьких айсбергах, русской водкой.

Тут же к будуару подошли девять седых скрипачей. А первая скрипка, старый Поль, поняв, что сейчас здесь будет жарко, заиграл так, будто это был последний день в его жизни. Музыканты играли вдохновенно, легко и дерзко.

Потом откуда-то вынырнули русские эмигранты, князья и графы. Особенно выделялся князь Лопато – высокий, седовласый красавец с элегантной тростью. Увидев его, Полина вдруг решила, что ей пора замуж и мужем обязательно должен быть граф, ну, на худой конец князь.

Пили все и пели тоже все. Женщины отплясывали «цыганочку с выходом», мужчины щедро раздавали скрипачам деньги – вначале франки, потом доллары.

Егор, раздав всё из кошелька, снял с себя золотые часы и отдал Полю. Потом потребовал наличные у жены и после резко отрицательного ответа стал навязывать скрипачам свои кредитные карточки.

Старый Поль, извлекая из своей скрипки всё новые волны чарующей музыки, мило улыбался и вежливо отказывался от карточек. Егор от этого очень расстраивался. Повернувшись к жене и угрожая ей карточкой, он твердил:

– Вот наступит утро, откроются банки, наменяю франков… За малым не покажется!

На это жена равнодушно пожимала плечами и пожирала глазами сцену, где Полина и князь Лопато десятый раз били по рукам, клянясь друг другу в вечной любви.

К шести утра ресторан напоминал бивак усталых воинов в степи. По столам, креслам и кабинкам валялись в разных позах люди, но в основном французы. А в одном углу, как у походного костра, вокруг кучки самых стойких собрались скрипачи, официанты и все хоть что-то соображавшие гости ресторана. Пелись русские народные песни, да такие, что плакать хотелось и бить себя в грудь, и жалеть, и гладить кого-то по буйной голове-головушке.

Наконец, утомились и самые стойкие. Стали выносить французов. Поминутно возвращаясь то за кем-то, то за чем-то, сильно поредевшая компания медленно двинулась по лестнице к выходу из ресторана. Разъезжались на такси. Полина решила проводить князя. Глеб не возражал, дал ей денег, а сам пошёл пешком в гостиницу. Утренний Париж – в лёгком молочном тумане – ещё красивее, чем вечерний. Редкие машины и редкие прохожие на тротуарах.

На следующий день Глебу и Полине надо было улетать домой, но Полина так и не появилась и не позвонила. Глеб решил лететь один. Сев в самолёт, он никак не мог по-хорошему уснуть. Болела голова. Мутило, и стоило ему закрыть глаза, как начинал сниться странный сон.

Во сне Глеба, голого, волокла на гильотину толпа скрипачей, официантов и поваров из рыбных ресторанов, все они были с головы до ног обвешаны лягушачьими лапками и креветками. Причём путь пролегал почему-то через палаты реанимации, где на койках рядами лежали вчерашние друзья-приятели, полуживые.

А следом бежала жена Егора. Она то и дело подскакивала к Глебу и под общее ликование больничных палат давала ему пинка под зад, приговаривая при этом: «Вот теперь тебе, милок, мало не покажется!» А Глеб, вырываясь, кричал что есть мочи, что это вовсе не он предложил ехать в «Распутин». Но тут же появлялся Егор и шептал в самое ухо: «Не отпирайтесь! Предложение исходило от вас, и вы это сделали затем, чтобы соблазнить мою переводчицу». И, рыдая, начинал кредитной карточкой резать себе вены на левой руке. От такого кошмара Глеб раз за разом просыпался.

Настроение его совсем испортилось, мысли то и дело возвращались к Полине. Он понимал, что с ней ничего плохого не случится, если только она и в самом деле не выйдет замуж за этого Лопато.

Но этого не произошло. Полина вернулась в Россию через неделю и вышла на работу как ни в чём не бывало.

При воспоминании об этом парижском приключении у Глеба всё же заскребло на сердце, и он спросил Полину:

– А помру, что будешь делать?

– Попрошу похоронить в одной могиле.

– Да… Как у вас, женщин, всё легко и просто…

Сказал, а сам подумал, что это не женщины усложняют ему жизнь, а он сам ставит себе капканы, в которые потом и попадает.

Хотя… Каждая женщина имеет право на свою личную жизнь. Впрочем, как и каждый мужчина.

Ида встретила Глеба из Лос-Анджелеса тепло. Видно было, что соскучилась. Приготовила праздничный ужин, сама, как всегда, выглядела великолепно и детей нарядила.

Имея мужа серьёзного и известного, Ида очень тщательно, ежедневно и ежечасно следила за собой. И ей это удавалось. Глеб ни разу – ни ранним утром, ни поздним вечером, ни в сладкие минуты ночи – не видел Иду неприбранной.

Она не была ханжой, но и особого желания «звездиться» у неё не было.

На губернаторские балы, встречи, фестивали она с удовольствием надевала наряды от известных кутюрье и драгоценности, которые дарил Глеб.

Она видела и чувствовала, как этим был доволен муж и как другие мужчины тоже были очарованы её красотой и обаянием.

Что ж, Глеба всё устраивало.

Ида жила словно королева.

Завидуя этому, что только ни говорили о ней по углам её подруги и недруги. «Как часто люди бывают эгоистичны и жестоки», – думала Ида, когда до неё доходили эти нехорошие слухи. Но за делами и заботами о детях, о муже она переставала думать об этом. И опять жизнь продолжалась как всегда. Пусть не такая простая, как кажется всем со стороны, но с любимым и близким человеком, отцом её детей, мужем и хозяином фирмы «Русский клуб».

Ида считала, что без детского смеха счастья в доме нет.

А чтобы детский смех звучал постоянно, воспитанием детей должна заниматься мать. Это требует времени, терпения и большой любви. Ида говорила: если мать будет мало говорить с детьми, то с ними начнут говорить чужие люди.

А Глеб воспринимал детей как взрослых людей, только маленьких.

От любимой женщины не обязательно нужен секс или приготовленный ужин. Память мужчины порой фиксирует не моменты любви и вкусный борщ, а проводы или встречи. Это всегда как шаг к счастью.

Глеб в мгновенья самых горячих объятий, в секунды самой великой и сладкой близости начинал понимать суть и счастье жизни.

Всё живое на Земле и вся Вселенная были созданы для этого мига. Мига любви.

Ида никогда вслух не говорила про свои чувства, но Глеб слышал этот её внутренний голос всем своим сердцем, всей душой: «Как я рада, что ты пришёл живой и здоровый, мой милый, мой единственный любимый мужчина, люблю тебя, люблю».

С Глеба моментально сваливалась грязная шелуха дневных проблем, которая обволакивает всякого, кто связал свою жизнь с миром денег. Он как бы очищался в потоке радости и ласки, встречающей его. Внутри разливалось море тепла и спокойствия. И Глеб понимал, что это не влечение и сладость, это – любовь. Чувство, которое человечество пытается понять и объяснить тысячелетия. И не может.

И не потому, что оно, это чувство, непонятно людям, а оттого, что оно многогранное, индивидуальное и неповторимое, как и сам человек. Штучное создание Господа.

Дом был вотчиной Иды. Она всегда встречала мужа с хорошим настроением. Глаза светились. От её фигуры, движений, голоса исходили волны любви и ласки. Переступая порог квартиры, возвращаясь из мира жестокости и хаоса, Глеб попадал в мир стабильности, нежности и добра. Начинался он с поцелуя Иды, с тапочек, принесённых старшей дочкой, с ласк второй и лепета младшей о том, как они ему рады. Всё это сразу успокаивало, и он был безмерно рад своему дому.

В семье Ида создавала свои традиции. Воскресные спектакли. Поделки к праздникам. Выпуски газет к дням рождения всех членов семьи. Дома обязательно жили кошки, собаки, птицы. Всё это требовало постоянного присутствия помощников.

Детям было строго запрещено хамить этим людям и смеяться над ними. Ида считала, что смех может обидеть человека сильнее, чем грубая брань. От этого обстановка в доме была доброжелательная. Хотя и не обходилось порой без ироничных шуток Глеба.

Как-то Глеб пошёл поцеловать дочерей на ночь.

Старшая, обнимая его, вдруг зашептала ему на ухо:

– Папа, а я знаю, кто ты…

– Кто? – опешил Глеб.

– Ты буржуй. Мне об этом тётя Тамара сказала.

Тётя Тамара – это Тамара Ивановна, которая помогала Иде по хозяйству.

– Ну, раз тётя Тамара сказала, значит, буржуй.

– А это хорошо или плохо?

– Для тебя хорошо, а вот тёте Тамаре будет плохо.

– Жалко тётю Тамару, её и так муж бьёт.

– Откуда ты знаешь?

– Она маме рассказывала.

– А-а-а… А мама не рассказывала, как я её бью?

– Ты? Маму?

– Да нет. Тётю Тамару за то, что она тебе глупости всякие говорит.

А младшая вдруг вскочила из кроватки и бегом бросилась из спальни:

– Мама, мама! – кричала она. – А папа тоже тётю Тамару бьёт!

Улыбнувшись, Глеб подошёл к Иде и сказал: «Я скажу Майору, чтобы он угомонил мужа Тамары Ивановны».

Но бывало и так, что Глеб приходил домой злым, сердитым и грозным. И не сразу переключался на семью. Вот тут-то и срабатывало ещё одно важное качество Иды – терпение.

Она терпела и его сердитый взгляд, и громкий голос, и раздражение, и недовольство. Хотя она-то как раз тут была ни при чём. Но всё терпела и повторяла про себя: «Я всё тебе прощаю до тех пор, пока ты меня любишь». И конечно, Ида поняла, что после Лос-Анджелеса отношения между Глебом и Полиной стали не только рабочие. Ида опять стала замыкаться.

Глеб любил Иду, но порой поступки его говорили об обратном. Казалось, он делает всё для того, чтобы жена перестала верить ему и разлюбила его. «Какая же я сволочь, – подвёл он итог поездки в Лос-Анджелес. – А сколько у Иды было потрясений и мук от этого!»

Но Глеб уже остыл к Полине и в один из дней, не выдержав самокопания, решил поговорить с Идой. Дождался, когда дети ушли гулять с няней и она осталась на кухне одна. Он взял её за руки и, как была она с поварёшкой и в фартуке, привёл в зал, посадил на диван и сказал: «Всё, я вернулся. Прости меня, больше этого не повторится. Я понял, что люблю только тебя и буду с тобой всю жизнь».

Ида резко встала. Подошла к окну.

Повернулась спиной к Глебу. Закрыла лицо руками, поварёшка со стуком упала на пол. Он вскочил, шагнул к Иде и одним движением крепко-крепко прижал её к себе. И тут Ида зарыдала так, что её всю затрясло. Кровь хлынула из её носа.

Кровь не просто лилась – она яростно пульсировала, повинуясь ударам её сердца. Ида забилась в руках Глеба, как в лихорадке.

Это было страшно.

Тело Иды замерло, и она, затихнув и выскользнув из его рук, сползла на пол.

Глеб смотрел на женщину, лежавшую у его ног, на свои руки в её крови. В голове его помутилось, и он, потеряв сознание, рухнул рядом с Идой. Реальность исчезла, и его окружили упыри и вурдалаки. Они пока не трогали его, но, злобно шипя и гортанно лая, твердили, что вот-вот начнут терзать его на части. Кто говорил, что он сейчас напьётся крови до сытости, кто рассказывал, как он будет резать Глеба на части, другие, сладко облизываясь, бахвалились друг перед другом, как они будут рвать на куски его душу. От этих ужасных посулов нечисти тело стало выгибать в дугу, как на дыбе. Он пытался кричать – звать на помощь, но вместо крика из его горла вырывались только хрипы. Вдруг стали появляться друзья и тут же пропадать – один за другим, бездеятельно и безмолвно. Страх, что ему никто не может помочь, казалось, вот-вот сведёт его с ума, но тут он услышал голоса Иды и детей. Дети, маленькие хрупкие девочки, сидя на каких-то ступеньках, закрыв от ужаса глаза, твердили, как заклинание: «Мы любим папу! Мы любим папу!» А Ида, полностью обнажённая, без страха, как разъярённая львица, бросалась на толпу чудовищ и кричала: «Не отдам! Я вам его не отдам!» Она пробилась к Глебу и накрыла его своим телом.

Сознание стало возвращаться к нему. Очнувшись и оглядевшись вокруг, он понял, что всё это кошмарное видение было бредом его воспалённого мозга. Но, по сути, Глебу через подсознание сообщалось какими-то высшими силами, что только любовь Иды и детей защищает его от ужасов мира.

Он лежал на полу на спине, рядом сидела Ида, голова его покоилась на её коленях, и она, переворачивая мокрое полотенце, обтирала его лицо.

Лицо Иды было в крови, и халат, и волосы. Она всё еще всхлипывала, но уже не надрывно, а устало. Увидев, что Глеб очнулся, стала целовать его, гладить и шептать: «Я знаю, я верю, у нас всё будет хорошо. Я знаю, я знала, что ты меня любишь».

В голове у Глеба была странная лёгкая пустота.

Он осторожно встал, и, поддерживая друг друга, они пошли в ванную комнату. Там кое-как разделись и вместе встали под душ, смывая с себя слёзы, кровь и боль.

Потом Глеб целовал и ласкал Иду так, как никогда раньше. Она прижималась к нему и была бесконечно нежна. И хотя за все эти годы у них было очень много минут счастья, то, что они испытывали сейчас, не шло ни в какое сравнение с тем, что было прежде.

А кем Ида была для Глеба?

Возлюбленной?

Матерью его детей?

Просто женой, которая мелькает рядом и не даёт скучать?

После такого откровения Глеб понял: Господь к нему, как к не потерянному ещё до конца своему созданию, для постоянного присмотра и контроля приставил именно Иду. И вот теперь эта частица Бога наблюдает, помогает, предупреждает, оберегает и даже дарит наслаждение.

При расставании с Идой у Глеба всегда возникала тревога.

А вдруг что-то произойдёт и больше не будет в жизни этого уголка счастья? А вдруг… А вдруг… И чем дольше длилось расставание, тем сильнее ныло сердце и душу глодали страхи. Но, слава Богу, это всё проходило, как только Глеб возвращался домой, к той женщине, которая была ему дороже всего на свете. Дороже всех побед, договоров, денег, пустых восхищений и случайных знакомств.

И было всё это оттого, что Ида относилась к Глебу с вниманием, пониманием и осторожностью. Она старалась его не расстраивать и не беспокоить по пустякам. Ида знала, что сердце Глеба здесь, дома. Поэтому без прямых расспросов понимала его настроение. Если сложно, она могла как-то его успокоить, поддержать или просто промолчать, перетерпеть.

Ида – всегда спокойная, ласковая, искренне любящая.

Дочки – добрые, весёлые и счастливые.

Глеб – надёжный, умный и сильный.

Тишина и понимание в доме, человеческие отношения без разборок и претензий – всё это давало возможность жить в покое. Их дом был неприступной крепостью и спасением в непростое время. А мир вне семьи был жестоким и страшным.