У Глеба с детства понимание Бога было связано с дедом Яковом, который был главным для него на земле, а Бог – самым главным на небе.

В перестройку народ бывших социалистических республик резко развернулся от идей коммунизма к своим традиционным религиям. После развала СССР в России стало модно ходить в храмы, слушать проповедников, покупать и носить религиозные символы.

Глеб не остался от этого в стороне.

В Москве, в период обустройства филиала своей фирмы, он был приглашён на ужин в закрытый клуб. Ему пообещали, что там, помимо вкусной еды и хорошего вина, будет встреча с проповедником нового религиозного учения.

– Старец Феодосий, – представился проповедник.

На лице старца лежал отпечаток приевшейся обыденности. Это был мужчина лет тридцати, с жиденькой сивой бородёнкой, бледными тонкими ладонями, розовыми наманикюренными ногтями и кругленьким, значительно обозначившимся животиком, одетый не то в рясу, не то в длинную куртку от Версаче. На шее у него висела огромная золотая цепь с непонятной панагией, усыпанной бриллиантами.

Говорил он тихим голосом, как сильно уставший от толпящихся вокруг него людей с их мирскими проблемами. И, что бы он ни говорил, в наборе его слов была только истина. Все они высказывались в форме нравоучения и с тайным подтекстом, который мог разглядеть только тот, кому это дано. Предполагалось, что если ты не понимаешь, что говорит старец Феодосий, то это оттого, что ты глупый и пустой человек.

Однако звать «старцем» этого молоденького проповедника как-то язык не поворачивался. И Глеб, определив свое отношение к этому молодому священнику, стал звать его про себя просто: младостарец.

Зашёл разговор о бедах, навалившихся в последнее время на человечество, и кто-то задал вопрос:

– А что по этому поводу нам скажет духовное лицо?

– Ждите и услышите, – мудро ответил младостарец и прикрыл белёсые глазки.

И всё.

«Глубоко, ничего не скажешь», – подумал Глеб. Остальные собеседники просто впали в оцепенение от краткости и величия изречения, высказанного тихим елейным голосом.

После младостарец показал всем своим томным видом, что изнемог, и ему тут же придвинули обтянутое тол – стой тёмно-коричневой кожей кресло с высокой, резной, в ангелочках спинкой. Он упал в него, будто отстоял три обедни.

– Устали, устали… – защебетало общество. – Притомились…

И в зале моментально установилась тишина. Доносился только шёпот: кто-то вспоминал удивительные истории из жизни этого младостарца, но все воспоминания в основном начинались и заканчивались одним:

– Говорят, что старец Феодосий напрямую общается с Господом, что он необыкновенные вещи изрекает и необыкновенные поступки совершает…

А где и какие, никто не знал и не видел. И что это за прямое общение с Господом, тоже никто не понимал. Но каждый, боясь показаться невеждой, многозначительно замолкал, делая вид, что всё уже давно всем известно и вдаваться в частности не надо.

Наконец, очевидно насладившись хвалебным шёпотом в адрес своей персоны, младостарец открыл глаза и приподнялся со своего резного кресла. И настолько этот подъём был торжественен, что многим показалось, будто это не простое вставание со стула, а явление народу нового пророка.

– Просим! Просим! – заскандировала перед ним толпа.

Младостарец Феодосий обвёл всех взглядом, благосклонно кивнул и опять присел в кресло, как бы придавленный громадой своих мыслей.

– Дети мои, – начал он, хотя все присутствующие годились ему в отцы и деды. – Сейчас буду говорить с вами не я, а Он… – И Феодосий указал перстом вверх. – Моими устами будет говорить сам Господь! Вы все грешники, и грехи ваши нам видны.

«Круто», – подумал Глеб.

– Мы с Господом видим всё, и вам, смертным, не отвертеться от небесного суда.

После этих слов он подскочил в кресле, размашисто перекрестил толпу, стоящую перед ним, и, срывая голос, прокричал фальцетом:

– Аминь!

При этом он так звякнул огромной цепью с панагией, висевшей до этого без дела на его груди, что многим этот звук показался ударом Божественного грома.

Зал впал в экстаз, как на сеансах Кашпировского. Некоторые на коленях поползли к креслу, где, как Пророк на Голгофе, стоял младостарец.

– Прости нас! Прости нас! – голосили они.

– Прощаю! – неожиданно тихо промолвил младостарец.

И пошёл из зала.

Младостарец исчез за дверью. Глеб тоже стал собираться в офис. Пока ехал, переваривал то, что ему пришлось увидеть и услышать. Было понятно, что на эту встречу пришли люди, как и Глеб, ещё не воцерковлённые и ищущие истинную веру. И неизвестно, куда бы завели Глеба такие новоявленные пророки и в какие храмы он стал бы ходить, если бы после смерти деда провидение не привело его к общению с удивительным человеком – главой Нижнеокской митрополии Русской православной церкви владыкой Николаем. Он пользовался огромным авторитетом среди прихожан и власти, восстанавливал брошенные храмы, открывал новые приходы, говорил, что в России только тогда наступят покой и благоденствие, когда будут восстановлены все церкви. Владыка разъяснил Глебу, что России необходима исконная православная вера, а не иноземные пророки и пророчества.

И Глеб со временем стал ему помогать в этом, как мог. Он в обязательном порядке отдавал десятину дохода на нужды православных храмов. Начал финансирование первой православной школы при Строгановской церкви и благотворительного фонда «Серафима».

Священник священнику рознь…

Жил владыка Николай в небольшом, чистеньком и ухоженном домике при Карповской церкви.

Раньше Карповкой называлась деревня на окраине Нижнеокска – её давно снесли, но церковь каким-то чудом сохранилась. На месте крестьянских домов построили огромные корпуса автозавода. А церквушка стояла, как чистая красивая девица среди пыльных мужиков в ватниках.

Под Новый год Глеб получил приглашение на званый обед в честь Рождества Христова в резиденцию Нижнеокской митрополии. Туда же были приглашены первые лица губернии и города: губернатор, его первые замы, мэр, «красные» директора, ещё руководившие заводами, руководители силовых структур. Глеб был единственным приглашённым от предпринимателей.

И теперь он шёл на первую свою рождественскую трапезу, опасаясь, как бы не опростоволоситься. Из церковных норм поведения он только и мог, что правильно перекрестить лоб да повторить то, что часто говорил дед Яков: «Прости, Господи!»

Гостей на входе в трапезную встречал сам владыка. Все прикладывались к его руке и получали благословение. Глеба он встретил радушно, перекрестил, но Глеб руку целовать не стал. Владыка это опять как бы не заметил и сказал:

– Проходи, проходи! Чем богаты, тем и рады.

Глебу было неловко оттого, что он не поцеловал руку, но сделать с собой ничего не мог.

Глеб уже признавался ему раньше, что не может пересилить себя и поцеловать руку мужчине. Владыка объяснял, что целуется не рука, а так выражается любовь к Господу. Глеб кивал, что понимает, но не все священники святы. Глеб часто говорил об этом владыке.

У того был один ответ:

– Ты, друг мой, своим поведением показываешь отношение к Богу, а не к его служителю. Как тот себя ведёт и как служит – это его ответственность перед Богом. Если что не так, он и ответит. Не тебе судить. Думай о себе, о своём поведении, о своих грехах. Человек, осознающий свою греховность, уже наполовину прощён Господом.

Сели за стол. Владыка прочитал «Отче наш» и благословил трапезу.

Настроение было праздничное. Столы ломились от яств. Глеб сам прислал владыке и рыбки белой и красной, и икорки, и буженинки, и колбасок разных.

Владыка, сидя во главе стола, предлагал попробовать то или иное блюдо. Особенно нахваливал малосольные хрусткие огурчики.

– Это не к водке огурчик, а к огурчику водка, – говорил владыка. – Вкус их – с чесночком, с укропчиком, с перчиком, с хреном, со смородиновым и вишнёвым листочками – не передать словами.

И правда, рюмка «горькой» после малосольного огурчика, с запахом мороза, летней прохлады, свежести трав и чистоты русского поля, превращается из отравы в мёд.

Первые тосты были за праздник. Затем за гостей.

Сам митрополит выпил за трапезой только три раза. И на четвёртый перевернул свою серебряную рюмку дном вверх.

Глебу запомнился тост владыки о том, что, зарабатывая, не надо спешить: курочка по зёрнышку клюёт, а потом златы яички несёт. Похоже было, что владыка озабочен будущим зарождающегося класса нового русского «купечества».

После той рождественской трапезы Глеб стал часто бывать у владыки, который, несмотря на занятость, всегда находил время для него, и они подолгу беседовали. И даже один раз вместе ходили на зимнюю рыбалку, на окуньков.

Глеб переживал, что он недостаточно воцерковлённый, и искал это в себе. Говорил, что хочет полюбить Бога, но не знает, где его найти, в каком храме.

На что владыка говорил:

– Чего Бога искать? Вспомни свою мать, которая тебя из себя родила и своей грудью кормила, когда ты был беспомощным комочком, – вот тебе чистое Божественное начало. От него и пляши. Если любишь мать свою, полюбишь и Бога. И придёшь в тот храм, который душе твоей всех ближе.

В резиденции владыки обволакивала атмосфера покоя и откровенности. Незаметно для себя Глеб начинал говорить о каких-то своих проблемах, зачастую незначительных. Владыка слушал внимательно, никогда не перебивал и чаще всего при таких обращениях к нему отвечал: «Терпи, Господь всё управит».

Глеб от этих слов задумывался. И вдруг начинал понимать, что его проблемы действительно суета и пустые житейские хлопоты. А жизнь течёт и продолжается, уверенная в своей нескончаемости, по законам Божьим, по воле Его.

На Крещение к Глебу приехал Паратов, и по совету владыки они отправились на святой источник Серафима Саровского. Тогда это ещё был совсем не оборудованный родник.

Было очень холодно. Добрались до родника – стало совсем морозно. От воды поднимался зимний пар. Водитель даже не выходил из машины.

У источника увидели семью из пяти человек. Папа и мама лет тридцати пяти и трое детей мал мала меньше. Они разделись, накинули на себя белые рубахи и окунулись по три раза в источник. Глеб на эти купания глядел с большим удивлением.

Выйдя из воды и стоя у родника, они прочитали молитву, а затем оделись, перекрестились, поклонились святому источнику и ушли в лес.

Глеб явно был не готов к такому подвигу. Но Паратов так уверенно стал раздеваться, что Глебу стало стыдно за слабоволие и он тоже скинул с себя всю верхнюю одежду. Сергеич со словами «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа!» смело три раза окунулся с головой. Глеб – следом за ним. От такого омовения у него перехватило дыхание, и, как только он выбрался из источника и собрался одеваться, Паратов его пристыдил:

– Только что семья с маленькими детьми прочитала целый акафист Серафиму Саровскому, а ты!

И стал молиться. Когда Сергеич закончил, Глеб уже примёрз ногами к снегу, на котором стоял.

Кое-как оторвав ноги от наста, Глеб оделся быстрее Паратова и юркнул в машину, подумав, что тут же в ней и помрёт. Но, пока они ехали от источника, Глеб стал ощущать радость жизни. Всё тело его ликовало, а душа пела.

Владыка ко всем был добр и внимателен, излучая отеческую любовь к каждому обратившемуся к нему. Никогда не показывал, если у самого что-то болело. Он всегда полностью выстаивал долгие службы. И даже то, что у него часто ныла нога, раненная во время Великой Отечественной войны, никто не замечал.

Под Нижнеокском тогда он прошёл трёхмесячные курсы водительской подготовки и был отправлен почему-то не на запад, а на юг – в Азербайджан, а затем в Иран. Там собирали военные грузовики для фронта по ленд-лизу, которые через Азербайджан переправляли к Волге, под Сталинград, где шли ожесточённые бои.

После Сталинграда будущего владыку отправили на курсы артиллеристов, и он со своей батареей дошёл до Берлина, хоть и был уже ранен в ногу. Многое перенёс, многое повидал, но мало рассказывал о войне после. И если за столом заходил разговор о его службе в армии, он полушутя говорил, что вкуснее американской тушёнки в банке, с листиком лаврушки и несколькими горошинками перчика, ничего никогда не «ёдывал».

И войну не считал продолжением «противостояния идей». Война всегда – это обыкновенное бандитское нападение. Он называл войско Гитлера бандой, а солдат вермахта – грабителями. Они не столько воевали, сколько грабили.

В рейхе одним из самых основных и крупных департаментов была почта. Как только солдаты приходили на новую территорию, они всё, что могли, отправляли домой посылками. И делали это все – от рядового до фельдмаршала. Не гнушались ничем: ни половиками, ни кринками. Поток посылок был бесконечен и исчислялся миллионами ящиков. Идеология нацизма была не чем иным, как оправданием безнаказанного грабежа.

В подтверждение слов владыки знакомый Глеба, голландец и партнёр по бизнесу, жаловался, что жители его страны до сих пор обижены на немцев, которые во время войны увели у них миллионы велосипедов и до сих пор, даже через полвека, не вернули.

После слов владыки и Глеб стал по-иному смотреть на любую войну.

Идёт время, увеличивается население, осваиваются континенты, строятся новые города, но ничего не меняется в сознании людей. Все винят в своих бедах или соседа, или государство, или другую нацию, или другую религию, но не себя. В конечном итоге всё сводится к одному желанию: жить лучше, чем живёт «сосед».

Владыка имел свой особый взгляд на события и любую проблему. Был самоироничен, мог пошутить: «Гром гремит, земля трясётся – поп на курице несётся!»

Но был строг и мог ударить архиерейским посохом слишком назойливого верующего, который ходил по кругу и по нескольку раз возвращался к владыке за благословением.

С удовольствием рассуждал об искусстве, живописи, музыке, истории.

Малевича считал авантюристом. Его картину «Чёрный квадрат» называл агитплакатом большевиков, выставленным вместо православной иконы в красном углу.

Лучшей книгой считал «Графа Монте-Кристо» Александра Дюма, а лучшим видом музыкального искусства – хоровое пение.

Говорил, что все люди от рождения добрые и красивые. Это потом дьявол находит слабых, соблазняет их, и такие люди становятся злыми и уродливыми.

Считал, что пьяницами мужья становятся из-за неласковых жён.

А ведьмами женщины становятся из-за невнимания мужчин.

Дети всегда рождаются талантливыми – кто в чём, но талант в них убивают родители, запрещая «лезть, куда не надо».

Общаясь с владыкой, слушая его и наблюдая за ним, Глеб чувствовал, что его собственное понимание мира становится более глубоким и ясным.

В детстве он ассоциировал веру с церковью в Миловке. Мальчишкой лазил в ней, и ему слышался шёпот веков, и виделись суровые бородатые люди в армяках, молящиеся Богу. Но храм был заброшен, стоял с покосившимися крестами. Хотя Глебу тогда казалось: то, что от Бога, – вечно и нерушимо. А оказывается, Божественный храм можно сломать. И тогда храмом для Глеба стала Вселенная, колыбель всего мира.

Сейчас же душа Глеба просила восприятия веры не как разрушенного каменного здания, а как Господнего дома, где Бог слышит и чувствует души людей более ясно, чем в суете мирской жизни. Церковь – не только храм, это память и служение Богу многих поколений. К этому пониманию и вернул Глеба владыка.

Несколько раз он приглашал его на службу.

Глебу нравилась красота и торжественность убранства церкви. Но сама служба утомляла, и Глеб не пони – мал, о чём вещают попы на странном языке. А вот хор он слушал с удовольствием: его увлекало, как изящной ладошкой девушка дирижировала, как бы подавая поющим ноты. Кисть её и даже отдельно каждый пальчик плыли чуть впереди мелодии и звонких голосов певчих. Это было восхитительно. Вообще Глебу всегда очень нравились руки женщин. Тонкое запястье, нежные пальчики. В них было что-то детское, чистое, напоминающее лепестки прекрасных цветов.

Постепенно Глеб стал регулярно посещать церковь и более вдумчиво относиться к словам владыки, и загадочные слова молитв становились всё понятнее. Теперь, прежде чем что-то предпринять, он соотносил свои решения и поступки с рассуждениями владыки: «Ты имеешь дело с деньгами, и заработанная копеечка должна истлеть в твоём кулаке, прежде чем потратиться».

Когда Глеб поехал в Голландию за покупкой мини-пекарен на колёсах, владыка вместо благословения сказал ему: «Бешеной собаке семь вёрст не крюк». Глеб тогда обиделся на эти слова. Конечно, можно было это организовать самим в России, но за границей всё было уже готово, приезжай и бери. И только со временем он понял, что если владыка говорил, то всегда видел дальше и глубже, чем неопытное поколение.

Как-то Глеб открылся ему и признался, что при возникновении необычайно сложной ситуации, не видя её решения, он начинал невольно думать о том, чтобы какое-либо стихийное бедствие своей неотвратимостью отложило наступление последствий.

– А вот это страшный, несмываемый грех, – говорил владыка. – Тот, кто пытается свои дела решить через беды и горе других, сам будет гореть в аду, а потомки его будут прокляты до седьмого колена. Ты не кусай, и тебя не укусят.

Глеба от этих слов пробил пот, и он поклялся, что больше такие мысли не появятся в его голове. Благо, что он только думал об этом, но не предпринимал никаких действий. Ему после этой клятвы даже дышать стало легче.

А о загробном мире владыка рассуждал так:

– Человечество никогда не вымрет само по себе, без Божьего перста. Каждый получит то, что заслужил. Кто будет париться, а кто жариться. Человека создал Бог, он его и уничтожит. Человек слишком слаб и мал, чтобы уничтожить самого себя, как ни пытается уродовать тело и морить душу.

Глеб был согласен, а владыка, видя его молодой задор, улыбался и благословлял ангелом.

Детские мечты и фантазии продолжали жить в сознании Глеба, но, вникнув в смысл религии, он вдруг обнаружил большую схожесть с учением коммунистов.

И там и тут не принимались богатеи, было сочувствие к бедным.

И там и тут все люди признавались братьями и должны были любить друг друга.

Осознание этого всё ближе и ближе двигало его к полному восприятию религии, но, веривший во всеобщее братство, равенство и справедливость, Глеб постепенно стал ощущать, что в новое время на этих принципах далеко не уедешь. А если и уедешь, то совсем не туда.

Не все его сверстники и товарищи по бизнесу думали так же.

Это как в семье братьев Карамазовых. Один брат преданно любил Бога. Второй не признавал Его.

Третий вроде понимал, что Бог необходим, и в то же время обходился без Него. А четвёртый, внебрачный, был занят проблемами родства с единокровными братьями, и ему было не до их душевных метаний.

Вот эта «каша» в умах бизнесменов и чиновников Нижнеокска особенно ярко проявилась во время визита якобы царствующей семьи бывшей Российской империи.

Губернатору пришло письмо из Администрации Президента о том, что по Волге путешествует семья Романовых. Пока не всеми признанная. Мария Владимировна Романова, называющая себя Великой княгиней и главой Российского императорского дома, её двенадцатилетний сын Георгий и мать Марии Леонида Георгиевна Романова. По мнению Марии Владимировны, императорский дом состоял из неё самой и сына Георгия.

Четырёхпалубный комфортабельный теплоход «Георгий Жуков» был им предоставлен совладельцем Окского пароходства. Ни президентская Администрация, ни правительство к их путешествию никакого отношения не имели. Но пришёл сигнал из Москвы: «Соображайте, мол, сами, как встретить».

Губернатор вызвал бизнесменов, силовиков, мэра города, и собравшиеся стали думать: «И как же встретить?»

Силовики сказали, что в Нижнеокске есть два «официальных» дворянина, каким-то чудом уцелевшие при социализме, и надо посоветоваться с ними. Один из бывших графов, Лапшин, работал в ГАИ. Кукушев, из князей, – учителем труда в школе. Но они тщательно скрывали своё дворянское происхождение. Была ещё одна «дворянка» лет тридцати, активная, которая всё пыталась создать Дворянское собрание с меркантильной целью продажи дворянских титулов.

После долгих обсуждений решили, что эти трое и будут встречать гостей. К ним приставят из отдела культуры пару человек, привлекут кого-то из творческих союзов, партий и общественных организаций, попросят поприсутствовать митрополита с духовенствомвот и получится приличная толпа. Потом будет экскурсия по городу, встреча в здании бывшего Дворянского собрания на Большой Покровской с желающими поглазеть на царских потомков и званый ужин в ресторане фирмы «Русский клуб».

Для этого пригласили на совещание Глеба.

– Вот в «Охотник», на неформальное общение, уже приедем и я, и мэр. Хорошо? – спросил Борис Ефремович.

– Хорошо, – согласились все.

Борис закрыл совещание, но Глеб и мэр остались.

– Чем будем угощать? – спросил губернатор.

– Не знаю, – честно ответил Глеб. – Что они едят – я без понятия. Всё же царская семья. Если по Гоголю, то что-то из золота.

– Ерунда всё это, – взял инициативу в свои руки мэр. – Я уточнил у своих коллег из городов, где Романовы уже побывали: они небогатые и непривередливые люди. С ними едут ещё человек двадцать каких-то безумных монархистов – вот те и гонят понты, а сама семья – скромные особы, хоть и царских кровей.

– Я считаю, что надо их встретить как следует, не в пример соседям, – возразил губернатор. – Так что действуй, Глеб Андреевич. Эта часть за тобой.

– Понятно, – сказал Глеб. – Оплаты никакой, как я понял, не будет?

Губернатор посмотрел на мэра.

Мэр на губернатора.

А потом оба на Глеба. И мэр выдавил:

– Тебе честь выпала такая, а ты про деньги…

Поняв, что придётся всё взвалить на себя, Глеб, отдав распоряжения, поехал к владыке и сообщил ему, что в ресторане «Охотник» он будет принимать царскую семью.

Владыка его словно не услышал. Заговорил о новой резиденции недалеко от Нижнеокского кремля, на улице Пискунова, о курочках, которых он там завёл в маленьком курятнике. Глеба это немного задело. Он, дослушав про курочек, чем их кормят и как хорошо они несутся, спросил, будет ли владыка на этом приёме, но тот со вздохом ответил:

– Тебе поручили, ты и встречай. Там и без нас, служителей Божьих, будет достаточно народа. Вволю все натешатся.

И благословил Глеба на «подвиг».

Глеба удивило такое отношение владыки к царской семье. Чувствовалась неприязнь. Откуда?

Из беседы с владыкой Глеб понял, что у Русской православной церкви есть обида на царскую семью. Старые счёты православной церкви с родом Романовых тянулись ещё с петровских времён.

Создав Российскую империю и проведя реформу государственного управления, Пётр I упразднил патриаршество и создал вместо него Святейший синод. Тем самым поставил церковь в один ряд со всеми другими структурами царской власти. Девиз петровских времён «За Веру и Верность», впоследствии преобразованный в девиз «За Веру, Царя и Отечество», потерял весь свой сакральный смысл.

И тут началось. Каждый из сменявшихся на российском престоле государей и государынь приложил руку к уничтожению доверия к православному духовенству.

Большую роль в этом сыграли фельетоны и пасквили, эпиграммы и карикатуры деятелей российской культуры, народовольцев, разночинцев и интеллигенции, благодаря которым похабные сказки и гнусные картинки с участием попов стали нормой. К приходу большевиков русская классическая литература не скрывала своего пренебрежения к нищим и спившимся попам. И естественно, большевики окончательно уничтожили авторитет православия среди народа арестами и расстрелами священников.

Глеб был поражён такой предысторией решения владыки.

После отказа владыки быть на встрече Глеб расстроился, что так быстро согласился устроить банкет. Но слово уже было дано, и он приказал готовить приём по высшему разряду. Хотя проведение этого банкета уже стало ему казаться не торжеством, а шутовством.

На самом деле мать и дочь Романовы были без царского апломба и оказались приятными собеседницами, а Георгий – любопытным и капризным пареньком.

А вот их свита!..

Свита была в потёртых пиджаках, кургузых смокингах и стоптанных ботинках, но апломба у них было немерено.

В ресторан прибыли первые лица: губернатор и мэр Нижнеокска. С ними за одним столом оказались скрывавшие до этого свои дворянские корни гаишник, учитель труда и энергичная «дворянка». Столы стояли буквой «П» на втором этаже ресторана.

Перед почётными гостями на огромном серебряном подносе, украшенный овощами и фруктами, красовался искусно приготовленный полутораметровый осётр.

Гости бросились рассматривать чудо-рыбу. Вдруг Георгий разглядел что-то особо интересное у этого осетра.

– Мама, – закричал он, обращаясь к Великой княгине. – Смотри, что у этой рыбины в голове!

К жаберным щелям осетра были прикреплены огромные серёжки, сделанные шеф-поваром из сахарной глазури таким образом, что их нельзя было отличить от натуральных – из драгоценных металлов с самоцветами.

Пригласили Сергея Ивановича – автора этого шедевра. Он скромно поклонился и рассказал, как в 1896 году в Нижнеокск на Всероссийскую промышленную и художественную выставку прибыл император Николай II с семьёй. Российское купечество приготовило царской семье необычайный подарок: в Волге выловили шестиметровую белугу. Ювелиры изготовили из золота и бриллиантов великолепные серьги в виде герба Российской империи и прикрепили их к костным жаберным перепонкам. Поместили рыбину в аквариум, и там она плавала с серьгами до приезда царской семьи. После осмотра императрице стало жалко эту большую красивую рыбу, бившуюся в подтухшей воде, и она попросила купцов отпустить белугу в Волгу, что и было исполнено. Только в суматохе забыли снять серёжки.

Рыбина ударила хвостом и исчезла в Волге.

На следующий день в сети под селом Безводное, в нескольких километрах ниже города по реке, попалась огромная белуга. Рыбаки, вытащив её на берег и увидев в жабрах украшения, очень удивились. Пока думали да гадали, один из рыбаков вытащил одну серьгу и – бегом в кабак. Кабатчик серёжку принял, водки ведро дал, но, разглядев на ней герб Российской империи, доложил об этом в полицию. Рыбака немедленно задержали. В сказку о том, что они рыбацкой артелью вытащили белугу в этих серьгах, никто не верил. Пока сам полицмейстер не сходил на промысел и лично не увидел в сетях белугу со второй драгоценностью.

«Эта история дошла до самого генерал-губернатора Нижнеокска. Он-то и дал распоряжение отпустить рыбака. А серьги уже в хохломской шкатулке, обитой внутри красным бархатом, были вручены царской семье» – и с этими словами Сергей Иванович вручил Марии Владимировне точные копии тех серёжек на блюдечке.

Гости взорвались овациями, и банкет начался.

Но, прежде чем начать резать осетра, всем желающим предоставили возможность сфотографировать это чудо.

Через каждый метр по всем столам стояли специальные вазы с тремя видами чёрной икры: зернистой осетровой, паюсной белужьей и замороженной стерляжьей, а также вазы с красной икрой. Камчатских крабов и медвежьей буженины было в избытке. А уж остальных яств такое количество, что не верилось в их реальность. Большинство гостей поначалу эти яства даже и не ели, считая их бутафорией. Ну а когда распробовали, то начался пир горой.

На первое предлагались: уха из осетрины и стерляди с шампиньонами, мясная солянка, борщ по-киевски, суп венгерский «Уйхази».

На второе: паровая стерлядь «кольцом», язык по-итальянски, котлеты из осетрины «Камен», антрекот по-варшавски, спагетти «Ницца», шницель по-римски, цветная капуста по-марсельски.

На десерт: печенье овсяное, лимонное, шоколадное, имбирное: конфеты «Трюфели», «Птичье молоко», «Коровка»; пирожные «Наполеон», «Окское», «Эклер», «Медовик»; малиновый мусс, крем-брюле; сдоба – крендели, розанчики и жаворонки; вафли; блинчики «Райские»; мороженое пяти сортов. И всё – собственного производства.

Гости ахали и восхищались изобилием, вспоминая скромные меню в других волжских городах.

В середине застолья на сцену вдруг вышел один из первых предпринимателей Нижнеокска, бывший комсомольский вожак. Он встал по стойке смирно и дал команду оркестру, который сам и пригласил, к исполнению гимна Российский империи «Боже, Царя храни!».

Дворяне повскакивали с мест, пришлось вставать и губернатору с мэром.

Потом пили, ели, пили, ели… Со всех сторон за столом слышалось: «Ваше сиятельство…», «Извольте отведать буженинки из медвежатинки…», «А вот отварная осетринка…», «Но обязательно с польским соусом, его так любила императрица Александра Фёдоровна, Царство ей Небесное…».

Все были в прекрасном настроении.

После застолья Глеба долго благодарили за сказочный приём и гости, и губернатор, и мэр. А энергичная нижнеокская «дворянка» пообещала принять его в местное дворянство, которое она будет формировать сразу же после отъезда столь важных особ.

Но Глебу после потёртых пиджаков, апломба и какой-то игрушечности в поведении этого общества стало неловко за российскую послереволюционную имперскую элиту в изгнании.

В голове стучало: «Господи! И эти люди, сидевшие сегодня у меня в ресторане и давившиеся икрой, крабами, осетрами, – потомки тех, кто создал наше великое государство? Что это за обман? Что это за страшное вырождение? Во что же тогда должны превратиться мы, простые пахари и воины, если господа превратились в посмешище?»

Хотя царская делегация со своей свитой выглядела довольно смешно, в самой ситуации не было ничего весёлого.

Когда губернатор сказал Глебу: «Ты завтра пришли счёт», Глеб ответил: «Не надо, ничего не надо.» – махнул рукой и ушёл из ресторана первым. Поехал к владыке. На душе было тошно. Владыка его не принял. Отдыхал. Глеб уехал из резиденции владыки ещё более расстроенный. Куда ехать? Домой? Не хотелось Иде портить настроение.

Хотелось побыть одному, и он поехал в «Бизнес-клуб».