Глеб любил Прагу.

Ещё школьником ему посчастливилось съездить и в Чехословакию, и в ГДР. Германия ему не понравилась, а от Чехословакии он был в восторге.

И вот через много лет опять выдался случай побывать в Праге. Там он собирался подписать контракт на поставку чешского пива в открывающийся пивной ресторан «Русского клуба».

Галина Вишневская в Прагу не прилетела, она приболела, и празднование в полном объёме не состоялось. Но это не помешало Ростроповичу заказать шикарный банкет в ресторане, куда были приглашены и Валерий с Глебом.

С самого начала банкета пошли тосты с дифирамбами великому музыканту. Ростропович слушал-слушал и встал с ответным тостом. Говорил он хуже, чем играл или дирижировал, но также вдохновенно. Глеб запомнил этот тост почти дословно. Суть его была такова:

– Господь на восьмой день создания Земли и всего живого на ней подошёл к Божественному пюпитру, на котором лежала только что написанная Им симфония.

На Земле бушевал хаос.

Недра кипели.

Океан свирепствовал.

Небеса гремели.

Природа буйствовала.

Звери ревели.

Люди воевали.

Господь постучал по пюпитру своей дирижёрской палочкой.

Всё разом смолкло.

Затем…

Недра забасили контрабасами.

Океан заплескал флейтами.

Небеса заструились скрипками.

Флора и фауна зазвенели свирелями.

Звери засопели трубами.

Насекомые запищали саксами.

Люди запели и засверкали своими талантами.

И по всей земле зазвучала Божественная симфония Жизни.

И звучит по сей день:

То ласковая, как травинка на лугу, то нежная, как волна на море, то лёгкая, как луч солнца на рассвете.

То буйная, резкая, как гибель империй, катаклизмы и войны.

То волнующая и неожиданная, как открытие материков и освоение космоса.

То паническая, как отрицание Божественного первородства.

Но Господь уверенно ведёт эту сложную музыкальную партию.

Каждое живое существо добавляет в Божественную мелодию свою нотку.

От червя в земле до слона на земле,

От креветки до китов и дельфинов в океане,

От птахи-воробья до орла-стервятника —

Всё живое на земле является инструментом в этом оркестре.

Господь, создав человека по образу своему и подобию, дал ему возможность участвовать в создании этой симфонии Жизни.

Некоторым из людей, истинно талантливым, Он дал способность творить вместе с Ним.

В любом творчестве, а бизнес – это тоже творчество (при этих словах Ростропович посмотрел на Глеба), должны присутствовать ноты, должна звучать музыка.

Творческий человек должен слышать жизнь вокруг себя, а жизнь – это волны, волны музыки и Господь… и только Он, как дирижёр, ведёт нас под музыку управляемого Им оркестра.

Поэтому предлагаю выпить не за меня, а за Господа нашего, самого великого и самого талантливого композитора Вселенной, – закончил Ростропович.

Это было великолепно. Все впали в восторг от слов Ростроповича.

На банкете присутствовал работник российского посольства в Чехии со своей супругой. Они сидели на другом конце стола, но Глебу было слышно, как тот всем твердил, что обижен на президента Ельцина за эту «ссылку» в Чехию. Несмотря на постоянные одёргивания супруги, не стесняясь в выражениях, он рассказывал, что на последних выборах президента России был членом Центральной избирательной комиссии и отвечал за подсчёт голосов. Он под давлением американцев «дорисовал» Ельцину голоса, хотя большинство избирателей проголосовали за Зюганова, лидера коммунистов.

За эту «псевдопобеду» Ельцина он ожидал от него наград и более значимую должность, но никак не такую, да ещё и в Чехии.

Услышав это откровение, Глеб воскликнул:

– А как же народ? Воля его? Где демократия? Где свободные выборы? Для чего перестройку и гласность объявляли?!

Работник посольства посмотрел на Глеба и ответил:

– Какая перестройка? Какая демократия? Какая воля народа? Нам американцы деньги на выборы давали, а им нужен был демократ Ельцин, а не коммунист Зюганов. По этому случаю приезжал даже сам директор ЦРУ Джон Дэйч, хотя и его, как и меня, после выборов отправили «куда подальше».

После этого заявления Глеб громко, через весь стол, почти прокричал:

– То, что вы сделали, – это предательство российского народа!

– Предательство, говоришь?! Это вам сейчас легко судить, а тогда никто не знал, куда Россия качнётся: или назад в лагеря, в нищету, или в новую жизнь, где улыбающиеся американцы и сытая Европа. И это всё должен был решить я. Вот тут и подумаешь, вот тут и почешешь «репу», как быть и что делать? Ты бы побыл тогда в моей шкуре, посмотрел бы я, как бы ты поступил. Это вы сейчас, с капиталистическим жирком, все честные, принципиальные, а я один предатель! – И, махнув фужер коньяка, рассерженный, ушёл вместе с супругой с банкета.

Все сразу замолчали. Многие знали эту историю, но открыто её никто не обсуждал, считая разговоры на эту тему дурным тоном.

Потом из компании пропал саксофонист Яговкин, который вышел из ресторана покурить, а обратно не вернулся. Как позже выяснилось, его на улице ограбили и избили. Причём наши же соотечественники. Прохожие вызвали полицию, и Валеру вместе с пойманными бандитами вначале увезли в участок, а утренним рейсом отправили в Россию.

Ситуация в Чехии в то время была странной. Вместе с туристами из России в Прагу хлынул криминальный поток так называемых «шакалов» – бандитов, которые грабили туристов.

На следующий вечер у Глеба всё уже было готово по договору, оставалось только поставить печать на документ. Команда заканчивала работу в офисах, а Глеб пошёл прогуляться по центру Праги.

На Староместской площади он свернул в переулок и очутился в великолепном баре, где к пиву подавались знаменитые солёные чешские трдельники. Глеб выпил пива, закусил трдельником и вышел на улицу. Договор подписан, вроде и настроение должно быть хорошим, но на душе скребли кошки. То, что ему рассказал обиженный работник посольства, лишило его спокойствия. Глеб гулял по вечерним улицам Праги и рассуждал сам с собой.

Из университетского курса истории он знал, что император российский Николай I в письме Наполеону III написал: «Дорогой друг…», а по протоколу межгосударственной переписки тех времён должен был написать «Дорогой брат…».

Наполеон III обиделся, и началась кровопролитная Крымская война. Почему Николай I написал «Дорогой друг» и для чего он это сделал, доподлинно не известно. Известно, что он считал Наполеона III авантюристом и человеком, случайно получившим императорский титул. В итоге началась война, не нужная никому. Тысячи убитых и с той и с другой стороны.

Как слаб человек в своих амбициях, будь он хоть трижды императором! И ничего не изменилось с годами, чему и был свидетелем Глеб, когда высокие гости из Москвы рассказывали о причинах войны в Чечне.

Дудаев, руководитель Чеченской Республики, на тот момент был генерал-майором, а Аушеву, главе соседней Ингушской Республики, было присвоено звание генерал-лейтенанта. Дудаеву тоже хотелось быть генерал-лейтенантом. Хасбулатов, его земляк и председатель Верховного Совета РСФСР, был против присвоения тому второй генеральской звезды. Дудаев не получил звания генерал-лейтенанта, и в Чечне началась война. Опять личная неприязнь. Опять десятки тысяч убитых и раненых.

Как правило, именно действия людей, стоящих у власти, приводили к трагедиям стран и народов, а не какие-то неведомые законы мироздания.

Так и Ельцин, двигаясь по политической лестнице наверх, в ЦК КПСС, не сошёлся характером с генеральным секретарём. И сделал всё, чтобы убрать Горбачёва из власти. Вплоть до развала СССР.

Вот вам и законы человеческого мироздания. Обыкновенные человеческие желания, причём не высокие, а даже более низменные, чем у простых людей.

Туристов в городе было полно. То и дело слышалась русская речь. Въезд в Чехию был безвизовый, и поэтому соотечественников, желающих отдохнуть несколько дней в этой великолепной стране, было много.

Как только Глеб свернул в тихий переулок, к нему, щёлкая семечки, обратились два русских парня:

– Как отдыхается, земляк?

Глеб оглядел «земляков» – типичные «шакалы».

– Хорошо отдыхается, земляки, – ответил Глеб.

– За хороший отдых надо платить.

«Чёрт, – подумал Глеб, – и так нет настроения из-за этого посла, а тут ещё российская шпана».

Они приблизились вплотную и, нагло ухмыляясь, смотрели на Глеба, бесцеремонно сплёвывая шелуху прямо на него.

Глеб посмотрел на эти тупые физиономии и не стал спорить. Он был так зол, что не стал ждать грабежа, а с разворота двумя ударами уложил обоих «земляков» на брусчатку Старого города.

Он понимал, что эти «братки» за свою многолетнюю практику отработали отъём денег до мелочей и разговаривать с ними о совести и дружбе народов так же бесполезно, как просить любого банкира о снижении процентной ставки.

Глеб знал психологию этой шпаны. Они, как правило, были люди трусливые, физически слабые, испорченные алкоголем и наркотиками, но наглее, чем их жертвы, и, используя приёмы психологического давления, делали своё дело быстро и профессионально. Сами же распускали слухи о поборах и сами же сочиняли страшилки, и по их россказням получалось, что проще отдать деньги, чем связываться с полицией и получать проблемы вместо отдыха. Поэтому туристы отдавали всё, что могли, и убегали подальше.

Бандиты, не ожидая такой «оплаты», вскочили, рассыпав семечки, и моментально скрылись из переулка.

Желание гулять дальше пропало. Глеб направился в гостиницу. На следующий день он завершил в Праге дела и начал собираться домой. На душе было муторно и прямо-таки тянуло напиться. Даже не напиться, а запить. Запить по-чёрному.

Но в Праге было как-то неудобно.

Здесь можно выпить. Но напиться по-настоящему можно только в России.

Пить Глеб начал сразу по прилёте в Шереметьево. Пил и рассуждал: «Вот тебе и на! Ну что за люди? Всё на обмане! Вот тебе и пик демократии и власти народа». Он переместился в ресторан столичной гостиницы «Националь», где стал угощать всех присутствовавших.

Там же познакомился с каким-то адмиралом. Подарил ему свои часы Rolex. Тот в ответ отдал Глебу свой парадный адмиральский китель с золотыми погонами.

И Глеб продолжил пить уже в кителе адмирала. Ходил в таком наряде по столам. Кричал, свистел. Метрдотель вызвал милицию.

В это время примчался из Нижнеокска Майор с личной охраной Глеба, но никак не мог уговорить шефа покинуть ресторан. Тот уходить не хотел и кричал уже: «Все меня предали!»

Очутившись в «обезьяннике», Глеб остыл. Дав денег Майору, велел купить два ящика французского коньяка и стал предлагать его всем задержанным и даже работникам милиции. Теперь Глеб Андреевич отказывался уходить уже из милиции. Тогда Майор пошёл на крайний шаг и позвонил Паратову.

Сергей Сергеевич тут же приехал. Он, используя своё обаяние, уладил всё с милицией и уговорил Глеба поехать к себе домой. Там напоил его крепким чаем, и они за разговорами просидели до утра.

Глеб с болью рассказал о том, что услышал в Праге.

– Я всегда поддерживал перестройку и, как мог, помогал нашей новой, молодой власти выстраивать рыночные отношения, а эта власть обманула меня. И не только меня, а всех россиян, которые голосовали за Ельцина, за его политику. – Глеб глотнул чая. – Я у власти никогда ничего не просил, никаких сладких кусков и особых условий не требовал. Всего добивался сам.

– И правильно делал, – ответил Паратов, – никогда не жди подачек. Ждать и догонять – это самое трудное в жизни.

– Ты прав, – согласился Глеб. – И знаешь, если я раньше смотрел на тех, кто мог мне что-то дать, глазами, полными надежды, то сейчас я смотрю на них глазами человека, который от них уже ничего не ждёт, с иронией и сочувствием. Ты, наверное, говорил именно о таком ожидании?

– Да. Им просто нечего тебе дать. Богатство? Им самим его хочется. Хвалу? Из их уст – это низко. Любовь? У них её нет. Здоровье? Все мы смертны.

– Вот именно. Я чувствую, что после нашего разговора произойдёт что-то хорошее. Пусть даже не сейчас, пусть даже потом, но я верю, что придёт время и все они будут молить меня, чтобы я хоть что-то у них попросил.

– Я рад, что у нас произошёл такой разговор, – подвёл итог Паратов. – Надеюсь, больше ты по столам ходить не будешь. Тем более в адмиральском кителе!

Утром Майор отвёз шефа в «Сандуны»: парилка, массаж, обед. Окончательно придя в себя, Глеб Андреевич поехал домой, в Нижнеокск. Трудиться.

После Праги Глеб ещё один раз лично встречался с Ельциным, но больше не рвался пожать ему руку. Как-то не хотелось. Но судьба всё же свела его с Борисом Николаевичем за год до ухода Ельцина с президентского поста.

В Москву Глеба пригласил Паратов – посмотреть, как проходят съёмки его фильма в Кремле, где по сценарию Александр III принимает присягу юнкеров.

Глебу выписали пропуск, у Спасских ворот его встретил Макс, и они, беседуя, шли к съёмочной площадке. В это время Ельцин, желая узнать, что там творит у него в Кремле Паратов – то звёзды на башнях гасит, то парады устраивает, – со свитой и охраной тоже шёл на Преображенскую площадь, где была площадка. Тут президент случайно скользнул взглядом по лицу Глеба и что-то шепнул начальнику охраны. К Глебу тут же подлетели два охранника. Макс объяснил, что они здесь по личному приглашению режиссёра.

– Где-то я вас видел, – сказал Ельцин, когда Глеба представили под грозные, но усталые очи, – и у меня почему-то очень хорошие воспоминания о нашей встрече.

– Я из Нижнеокска. Вы, путешествуя по Волге во время отпуска, в моём ресторане «Речной» проводили встречу с губернатором Певцовым.

– Да, вспомнил. Какой прекрасный вид был тогда из окон ресторана, какой простор! И там у тебя была какая-то удивительная водка. Похмелье, конечно, было. Но, понимаешь, намного меньше, чем всегда. А здесь что делаешь?

– Приехал посмотреть на съёмки. Интересно.

– И мне интересно. Присоединяйся. – И немного отодвинул охранника от себя.

Глеб встал рядом.

А по площади уже шли, чеканя строевой шаг, шеренги офицеров царской армии.

Было видно, что президент плохо себя чувствует. И рукопожатие слабое, и голос был уже не тот, что провозглашал с танка у Белого дома: «Великая Россия поднимается с колен». Было понятно: развал страны, который начал Горбачёв, Ельцин не остановит. Слишком сильной была энергия разрушения.

«Да, – решил Глеб после той последней личной встречи, – это не “Солдат”. Не о таком “Солдате” вещал дед Яков. Нужен созидатель, а не разрушитель. Ошибся я в своём предположении. Да, наверное, и не только я».

К тому времени в обществе уже обнажились основные пороки и слабости разорванной страны.

Нервы у всех были как струны, на пределе.

Люди растерялись: они не видели ясной картины своего будущего. А в таких ситуациях рано или поздно вскрывается сущность любого человека. В какой-то момент становится ясно, чего человек стоит и кто он на самом деле. К пониманию Ельцина как человека добавилось интервью корреспондента иностранного телеканала с Борисом Николаевичем, увиденное Глебом по телевизору.

Было заметно, как Ельцин устал. Говорил он тяжело. И Глеб уже хотел выключить телевизор, как вдруг услышал довольно странный вопрос: «Борис Николаевич, как вы думаете – вы попадёте в рай?» Тот, ни на минуту не задумываясь, ответил: «Нет… В рай я не попаду». Они помолчали, и корреспондент спросил: «А почему?» Лицо Ельцина стало грустным, и было видно, что он последнее время много и часто думал об этом. «У меня есть грехи», – признался он.