Певцов после визита Горбачёва раздавал интервью направо и налево. Он говорил о том, что первым в России начал распродавать госсобственность. Уверял, что настоящий рынок в России будет только тогда, когда у большинства людей появится частная собственность.

Но пришла другая беда. Причём опять спровоцированная самим губернатором.

Поздно вечером Глебу позвонил Певцов и пригласил к себе в кремль. Именно пригласил, а не вызвал. Кроме него, на заседание были приглашены ещё пять ведущих предпринимателей Нижнеокска, которые тоже были советниками губернатора.

Глеб опоздал на встречу и в начале ничего не понимал.

Борис был на взводе. Говорил громко, грязно ругался и кого-то всё время называл «козлами».

Потом губернатор стал обращаться к каждому с вопросом: «Тебе что надо?»

Один из приглашённых ответил: «Аэропорт».

– А тебе? – спросил другого советника.

– Автозавод.

– А тебе? – спросил третьего.

– Стадион «Старт». Я там спортивно-торгово-развлекательный комплекс открою, как в Гамбурге.

Вот тут-то Глеб и въехал в суть разговора.

Певцов не нашёл общего языка с директорами крупнейших предприятий города. В период социализма заводы, которые они возглавляли, делали атомные подводные лодки, танки, самолёты, ракеты, получали огромные средства от Минобороны и с этих гигантских доходов содержали и город, и область.

Им кланялся сам первый секретарь обкома КПСС, а Борис Ефремович, молодой, дерзкий, захотел, чтобы директора ему кланялись. Но они этого не желали. И считали Певцова выскочкой. На свои заводы не пускали. На выборах его не поддерживали, потому что такого высокого поста люди раньше добивались годами, доказывая свою компетентность с простых должностей на производстве.

Нашла коса на камень.

Поэтому, когда началась приватизация госсобственности, губернатор не дал им возможности выкупать заводы. Началась «война» между ним и «красными» директорами, которые настраивали свои коллективы против Певцова. А он вставлял им палки в колёса. Бои бывают наступательные, бывают оборонительные, но никогда не бывают бескровными. И долго так продолжаться не могло.

Губернатор собрал наиболее успешных предпринимателей, чтобы единым фронтом выступить против «красных» директоров. Борис хотел ещё раз убедиться, что большинство бизнесменов за него и готовы принять за – воды, которые он им пообещал отдать почти бесплатно. Но на общем совещании всё же решили, что губернатору надо ещё раз переговорить с «красными» директорами, прежде чем раздавать заводы. Лучше плохой мир, чем хорошая война.

Той же ночью «красным» директорам доложили, о чём говорил губернатор с бизнесменами. Особенно их взбесило, что у них пытаются отнять заводы. Все они считали, что эти перемены временные, перестройка скоро закончится, опять пойдут оборонные заказы и трудовые коллективы заживут по-прежнему.

Утром все восемь «красных» директоров, на заводах которых держалось семьдесят процентов «оборонки» России, были у Бориса Ефремовича в кремлёвском кабинете. Они первыми пошли в атаку, объявив ультиматум: «Если ты помогаешь нам в приватизации наших предприятий, тогда мы помогаем тебе. Если нет – мы тебя раздавим».

И Борис взорвался:

– Вот вам, козлам, а не заводы! – И он показал им кукиш. – Забыли, как меня не пускали на свои территории? Забыли, как меня поливали грязью в своих многотиражках?

И, ещё раз показав им кукиш, выскочил из своего кабинета.

Он понимал, что директора были мужики нехилые, тягали гири и увлекались боксом, могли после кукиша и морду набить бывшему младшему научному сотруднику.

После своего «побега» Борис лично объехал тех, кто его всегда поддерживал: студентов, интеллигентов, демократов и бизнесменов – и с их помощью наметил на всех этих заводах митинги. Рабочим уже несколько месяцев не выплачивали зарплату.

Глеб всё это знал, но воевать с «красными» директорами не хотел.

И тогда губернатор сказал ему:

– А тебе отдам самое сладкое: завод имени Ленина.

Глеб ответил:

– Нет, он мне не нужен.

Губернатор глухо спросил:

– Почему?

– Боюсь подавиться.

– Не подавишься… С такой-то пастью, как у тебя. – И резюмировал: – Это не подарок, это приказ.

Глеб, конечно, таким приказом был недоволен. У самого было хлопот невпроворот, а тут надо выкупать акции, разгонять забастовки, прекращать митинги. Да и на заводах всё теперь решалось через собрания, как в колхозах, а он привык к единоначалию.

«Как это объяснить? Что губернатору эти заводы дались? Всё равно от них толку сейчас никакого, еле дышат. Отдал бы директорам. Они всю жизнь там проработали. Пусть бы сами хлебали свои проблемы, тем более они того и хотят», – полагал Глеб.

Оборонные заводы составляли основную часть промышленности Нижнеокска. А если и были предприятия, выпускавшие продукцию для гражданского населения, то всем казалось, что это временно. Бытовала шутка, что и макаронная фабрика в случае войны готова на все сто процентов выпускать вместо макарон патроны.

Переход власти от Горбачёва к Ельцину вогнал партийно-хозяйственную советскую элиту в ступор.

Кто-то был за старую жизнь, кто-то – за новую.

Пока руководство страны определяло, с кем они и за кого, экономика областей и городов начала разваливаться. И Нижнеокск не был исключением.

Родственники и знакомые Глеба, работавшие на заводах, говорили: «Если у тебя получается создавать новые предприятия и выдавать зарплату, почему бы тебе не прийти и не поговорить с нашим директором? Может, у вас совместно что-то получится. Жалко завод, всю жизнь на нём проработали».

У Глеба был уже опыт общения с генеральным директором автомобильного завода. Он хотел предложить сотрудничество по продвижению и реализации еще только разрабатываемых мини-грузовиков и малотоннажных автобусов «Газель» по рыночным ценам.

Поговорить с ним при случайной встрече в кремле не получалось. На просьбу Глеба о совместном бизнесе буркнул: «Записывайся ко мне на приём». Он записался. Помощник доложил гендиректору, что Глеб записан на вторник в 14:00, тот поморщился и спросил: «А кто он такой, чтобы я принимал его? Передай, что проходимцев я не принимаю!»

Так встреча и не состоялась. А затем гендиректор, забрав земли у муниципалитета, поотбирал у «Русского клуба» и все его оборудованные автостоянки, и его автомастерскую, и даже пятьдесят грузовиков ЗИЛ, пригнанных Глебом из Москвы для перевозки щебня на строительство нового метромоста. И никто не мог повлиять на это.

Москва самоустранилась.

Местной власти директор не подчинялся.

Городская милиция не вмешивалась.

На заводе была своя милиция.

Что это было?

Ненависть коммуниста к новому классу предпринимателей?

Зависть, что у вот этого, молодого и наглого, получается, а у него – нет?

Или просто боязнь всего нового и непонятного?

Были и директора, которые надеялись, что смогут восстановить работу предприятий с помощью акционирования.

Но соборная православная традиция, заложенная в характере русских людей, требовала равноправия, чтобы всего у всех было поровну, и многие руководители, как и рядовые рабочие заводов, приобрели акции в тех же количествах, что и все – по нескольку штук.

Директора, верные социалистическим принципам, хотели управлять заводами через голосование, как в колхозах. Но вышло не так, как им думалось. Собрания коллективов, на которых принимались решения, теперь стали собраниями акционеров, изменив статус рядовых работников в жизни предприятия.

Многие несознательные работники стали продавать свои акции кому попало. Их можно было понять: людям просто надо было кормить свои семьи, но денег у «родных заводов» не хватало – нечем было даже платить зарплату. И вышла странная картина: директора, не выкупившие контрольный пакет, оказались «заложниками» иногородних или иностранных скупщиков акций.

Так честных руководителей предали свои же работники, продав акции перекупщикам. И на заводы пришли незнакомые люди. Они стали настоящими владельцами предприятий, и многие бывшие «красные» директора, имея возможность стать миллионерами, закончили жизнь, довольствуясь только самым необходимым. Это те, у кого была совесть. Сказалась инертность: директора заводов все жизненные блага раньше получали от государства, а когда «отрубили» гособеспечение, они растерялись: куда идти, что делать?

А многие просто боялись стать хозяевами. Вдруг всё вернётся назад и что тогда будет с новыми собственниками? К стенке? В лагеря? Но и те и другие, и совестливые, и трусливые, в конечном итоге, не поняв перемен, потеряли себя в новой жизни.

Глеб в детстве видел, как по утрам и вечерам к их подъезду подъезжала служебная машина «Победа» директора крупного телевизионного завода, который жил в этом же доме, в двушке на третьем этаже, и в его квартире был телефон. А семья Глеба жила в такой же двухкомнатной хрущёвке, но на первом этаже и без телефона.

Сосед-директор так и закончил жизнь в этой квартире, и никаких миллионов, вилл и яхт за границей у него не оказалось, как предполагали многие его коллеги.

Глеб в аукционах по продаже акций заводов не участвовал, хотя на свои капиталы он мог купить акции любого из них. Ему это предлагали и губернатор, и сами руководители предприятий. Но он не покупал.

Во-первых, там были свои взаимоотношения с «оборонкой». Во-вторых, не все директора до конца определились с позицией. Дёргались то туда, то сюда – куда идти, назад или вперёд?

Сами заводы в то время являлись весьма громоздкими структурами со старым оборудованием, большими территориями и гигантскими непрофильными активами: детскими садами, профсоюзами, жильём для рабочих. Для поддержания этих активов требовались колоссальные вложения. И если покупать, то надо было бросать весь свой бизнес и нырять в новое дело с головой.

Глеб, правда, поддавшись «приказу» Певцова, приобрёл часть акций завода имени Ленина, где работали его родственники.

Выкупив акции, он вложил огромные деньги в совместное предприятие, соблазнившись предложением о сотрудничестве с японской фирмой по выпуску телевизоров. Это была не покупка, а инвестирование. Телевизоры вначале пошли на ура.

Но в Москве приняли закон о снижении ввозных пошлин на импортную электронику. И техника из Азии завалила российский рынок, в том числе и телевизоры, которые были намного дешевле выпускаемых «Русским клубом».

Совместное предприятие тут же обанкротилось.

Хорошо, что чётко работала система взаимозаменяемости внутри «Русского клуба». После этого случая ситуацию в фирме Глеб потихоньку выправил, но больше не участвовал в приобретении акций заводов.

Расслабляться в отношениях с Москвой было нельзя. Там политики-демократы вдыхали рубли, а выдыхали доллары. Главным для них стало стремление избавиться от госсобственности, пусть и за бесценок. С этой целью по всему миру, а особенно в Польше, организовали множество семинаров по продаже и реформированию госпредприятий.

Глеб был против открытых аукционов по продаже городских и областных активов. Город – это не отдельно взятое государство. Законы Польши не допускали на аукционы иностранцев, а Нижнеокск был всем открыт. У области не было своей таможни, своей валюты, верховной власти, Центробанка. Глеб настаивал на том, что надо учитывать эти факторы и дать жителям области возможность через кредиты или гособеспечение участвовать в аукционах, организуемых на их родине.

Как любой прохожий мог сорвать в поле одинокий колосок, так и любой иностранец или просто жулик с деньгами теперь мог купить любую собственность. Глеб помнил свой опыт покупки небольшого магазина «Табак». Он понимал, что надо финансово и юридически поддерживать своих земляков, потому что у большинства денег для участия в аукционах не было. Также он считал, что нельзя массово привлекать иностранцев в развитие и восстановление промышленности Нижнеокска в качестве владельцев. А губернатор с мэром заставляли всех чиновников проводить реформы по примеру Польши. Хотелось всё как в Европе.

– Ничего ты не понимаешь в мировой экономике, – говорили Глебу певцовские экономисты. – Тут главное – конкуренция и рынок.

Его не слушали, и демократы делали своё дело, мечтая лишь о мировой известности. Установление нормальной жизни для граждан Нижнеокска не являлось их целью.

Вот если на аукционы приедут иностранцы, а с ними американские и европейские средства массовой информации, то тут тебе и интервью, и пресс-конференции, и «хлеб с маслом».

А жители Нижнеокска перетерпят.

Семьдесят лет терпели – ещё потерпят. А потом они, современные руководители Нижнеокска, вмиг построят для земляков капитализм.

Как?

Да как-нибудь.

Но потом, потом.

Вначале нужна мировая слава, а достичь её быстро можно, только продав в частные руки всё, что было нажито «непосильным трудом» при социализме. А кому продавать – неважно.

В итоге всё в области, что было «сладко», на аукционах скупили иностранцы.

А нижнеокчанам остались заброшенные столовые, магазины, подвалы, заваленные мусором, да полуразрушенные заводики и фермы.

Но были и исключения.

Герой Соцтруда, директор завода «Гидролёт», сумев забрать себе контрольный пакет акций, заключил договор с европейской авиастроительной компанией Airbus на поставку комплектующих для их самолётов. И завод сохранил, и себя не забыл.

«Разные директора – разные люди», – рассуждал Глеб и решил сходить на один из заводов и лично переговорить с его директором.

В самом центре города, у Оперного театра, стояло красивое кирпичное здание дореволюционной постройки. В царские времена это был винокуренный завод, а в советские годы вместо вина там стали делать гильзы для патронов. С перестройкой эта продукция стала не востребована. И завод встал.

Вот его-то Глеб и решил посетить. Ворота были закрыты. Он прошёл через проходную – она оказалась без охраны. По пустой территории гуляли собаки. У административного корпуса стояла одинокая директорская «Волга». Глеб поднялся на второй этаж. Открыл дверь с табличкой «Приёмная», увидев за столом симпатичную, ухоженную секретаршу, представился и спросил, как увидеть директора.

Секретарша ответила: «Минутку» – и проскользнула в директорский кабинет.

Через десять минут вышла, поправила причёску и сказала: «Входите, директор вас примет».

Глеб вошёл в кабинет, отделанный полированной фанерой. Ему в глаза бросилась стена, увешанная бесчисленным количеством почётных грамот с портретами Ленина. За массивным столом сидел мужчина в возрасте, с волевым лицом, одетый в белую рубашку, галстук и тёмный пиджак. Не представляясь, он предложил гостю:

– Присаживайтесь.

Глеб присел и назвал себя. Директор покивал головой:

– Да-да, слышал-слышал. И откуда вы только берётесь?

– Что? – не понял Глеб.

– Да нет, это я так… Ну, в чём проблема?

– Я думаю, что проблема сейчас одна – как реанимировать ваш завод.

– Зачем?

– Как зачем? Гильзы ваши сегодня никому не нужны. У вас нет заказов, да и поставки металла, как я понял, прекратились. Для чего и из чего вы будете делать эти никому не нужные гильзы?

– Вы так считаете?

– Конечно. Я предлагаю восстановить историческое производство по выпуску истинно русских наливок и настоек, которые изготавливали здесь раньше. Рецепты сохранились, переоборудование завода фирма «Русский клуб» возьмёт на себя.

– Предлагаете опять, как в царские времена, начать спаивать народ?

– Почему же спаивать? Спаивали народ водкой из опилок, а старинные русские настойки и наливки медали завоёвывали на мировых выставках. Предлагаю восстановить то, что было утрачено. «Русский клуб», например, поддержал Почаинский винзавод, который был остановлен. Сейчас он работает, люди получают зарплату, а в продаже опять появилась его лучшая продукция – вина из ягод и фруктов Нижнеокской области: «Рябина на коньяке», «Клюква на коньяке», из крыжовника, малины, вишни, напитки яблочные, грушевые, сливовые. Там же мы организовали разлив чистейшей природной воды «Родники Подновья». И заводу хорошо, и городу тоже.

– Понятно. Это вас послал ко мне губернатор?

– Да нет, это я сам, по собственной инициативе. А на месте полуразвалившейся заводской столовой мы построим с вами современный торговый центр в несколько этажей с кафе и ресторанами.

Директор вдруг неожиданно встал из-за стола, повернулся спиной к Глебу и молча стал смотреть на пустой двор завода, где две собаки гоняли ком не то бумаги, не то ветоши.

– Так, значит, всё закрыть, сломать, всех разогнать, – вдруг отрывисто заговорил он, продолжая глядеть в окно. – А вы знаете, что я на этом заводе сорок лет? Пришёл простым инженером ковать надёжный щит Родины. Здесь трудятся двадцать династий, сорок орденоносцев, два лауреата Ленинской премии. И вот приходите вы и говорите: «Всё, теперь вы все не нужны и защищать страну не надо, пусть пропадает. А мы, новые русские, будем здесь самогон гнать, а вместо столовой, где вы обедали, многоэтажный торговый центр построим, чтобы торговать шмотьём для богатых».

Он вдруг резко повернулся к Глебу и, переместившись за свой стол и опять став грозным и солидным, закричал:

– Нет, господин, так не пойдёт! Передайте это и вашему дружку губернатору! Мы подождём: не может быть такого, чтобы это безобразие продолжалось долго. Не может! Мы не дадим вам Россию продать! – захлебнулся он в крике. Лицо его налилось кровью.

– Да нет, Родину я не продаю, она мне так же дорога, как и вам… – Но договорить Глеб не смог.

В кабинет ворвалась секретарша.

– Уходите! Немедленно уходите! – зашикала она на Глеба и бросилась к директору.

Глеб понял, что действительно надо уходить. Молча покинул кабинет, прошёл мимо директорской «Волги», где спал водитель, и, сопровождаемый облезлыми собаками, вышел через проходную.

Он ехал в свой офис и думал: «Да, тяжело, конечно, этим людям. Но что делать? Если сидеть и просто ждать непонятно чего и непонятно от кого, можно так и помереть, сидя в кабинете в обнимку с верной секретаршей. Наверное, Певцов прав, они ведут себя как собаки на сене. Но и по живому резать тоже нельзя. Надо как-то уладить конфликт. Многие директора по-своему правы».

Но конфликт неожиданно обострился: ночью застрелили гендиректора завода «Салют».

Утром губернатор собрал силовиков, а затем своих советников. Никто не понимал, кто мог замахнуться на этот завод. Он выпускал в СССР радиолокационные станции по обнаружению американских самолётов-невидимок «Ночной ястреб». Без директора мог начаться полный хаос. Хотя и до этого происшествия завод был брошен. Электронная военная продукция, которую он ранее выпускал, лежала невостребованной на складах. Все основные специалисты разбежались: кто-то за границу, а кто-то стал в своих гаражах изготавливать из наворованных запчастей и изделий завода электронные светильники и игрушки.

И если перед силовиками Певцов поставил задачу немедленно найти убийцу директора, то перед своими советниками он поставил вопрос: «Что делать с этим заводом?»

И Глеб предложил Певцову компромиссный вариант: отдать «Салют» не одному лицу, а объединению предпринимателей, освободив его от уплаты аренды и налогов. И это объединение зарегистрировать на заводе «Салют» под будущую Конфедерацию промышленников и предпринимателей. Пригласить в Конфедерацию руководителей остальных заводов, и, если всё получится, это станет средством компромисса с «красными» директорами.

В администрации Нижнеокска не было чиновника, который занимался бы проблемами предпринимательства. Глеб в разговорах с Певцовым настаивал на том, что это необходимо, и добился этого. Чиновника назначили, он доложил о проблемах, и в правительстве сформировали целый отдел, а затем и управление по предпринимательству.

К этому времени уже заканчивался делёж богатств страны, которому способствовала пустота в новой законодательной сфере. Заполнением этой пустоты занимались все кому не лень: от политических выскочек и новоявленных экономических гениев до местных царьков.

Всю большую «рыбу» уже выловили и благополучно поделили, и к каждой был приставлен свой «рыбак». Глеб не лез в эти заводи. Но ещё оставалось много мелкой «рыбёшки».

Владельцам этой мелочи выживать было тяжело из-за сильной конкуренции, и они становились наиболее уязвимыми перед властью и бандитами, занимаясь в основном бизнесом в сфере оказания услуг населению.

Глеб говорил губернатору:

– Тысячи предпринимателей живут в хаосе. Им не у кого и негде проконсультироваться, они не могут даже просто помочь друг другу. И собраться им негде.

Вот тогда Певцов и предложил Глебу возглавить Конфедерацию промышленников и предпринимателей области. Они долго беседовали о том, какой она должна стать и какими задачами должна заниматься. Одной из идей Глеба было создание под эгидой Конфедерации так называемых бизнес-инкубаторов, которые в период дефицита банковских кредитов, налогового беспредела и рэкетирских разборок должны были помочь энергичным людям, желающим заниматься своим серьёзным делом, встать на ноги.

Губернатор согласился.

Начали резво. Масса идей и предложений. В общем, всем стало ясно: губернатор поддерживает Конфедерацию. И казалось, что всё, что задумано, должно было вот-вот заработать.

Работа пошла, но не все предприниматели были ею довольны. Те, кто создавал бизнес для немедлен – ной покупки автомобиля «Мерседес» и трёх шуб жене, как правило, быстро прогорали и исчезали. Им главное было – хапнуть, блеснуть золотыми цепями, перстнями, девочками.

Глеб хотел не этого.

Конфедерация вырабатывала рекомендации для новых законов, следила за произволом госструктур, пожарных, СЭС, милиции и помогала привлекать опытных юристов в конфликтных ситуациях. Конфедерация стала крепнуть. Борис испугался, что она может стать мощной политической силой и того, как бы Глеб не спихнул его, Бориса, с губернаторского места.

По пропавшему интересу Певцова и шквалу проверок со стороны правоохранительных структур на предприятиях коллег Глеб понял, что всех не обогреешь. Надо спасать свой бизнес. И он распустил Конфедерацию.

Губернатор из вежливости немного посетовал: мол, зря, но больше не толкал Глеба на создание каких-либо объединений. Ему была безразлична судьба нижнеокских бизнесменов – не тот масштаб: его уже интересовала вся Россия. Но деятельности «Русского клуба» на «Салюте» он не препятствовал.

Завод имел огромные корпуса цехов и много пустующих административных зданий. Территория предприятия представляла собой незавершенную и забытую стройку. То тут, то там стояли недостроенные ангары, какие-то домики из бетонных плит и бараки из фанерных щитов. В корпусах не было людей. Рядами, насколько хватало глаз, стояли мёртвые проржавевшие станки. Рядом со старыми корпусами находилось внешне великолепно отделанное новое производственное здание. Но его только-только построили, не успели подключить к энергоснабжению и забросили. У завода была гигантская задолженность по электроэнергии, воде, канализации. Цеха не работали, были завалены хламом. В них, забитых никому не нужным оборудованием, было холодно и неуютно.

Надо было как-то решать вопрос и с электроэнергией, и с задолженностью по коммуналке, и с ненужным хламом.

Глеб доложил обо всём губернатору.

И надо отдать тому должное: тот сразу же, пользуясь своей властью, списал с завода все коммунальные долги. «Остальное сами», – поставил он точку.

Расчистив один из цехов, Глеб разместил там производство по сборке румынской мебели, которая приходила в разобранном виде. Её собирали, покрывали лаком, полировали и продавали уже как готовые гарнитуры для гостиных и спален. В соседнем цеху «Русский клуб» открыл многофункциональный автосервис для иномарок, мини-типографию, мини-пекарню и завод по изготовлению колбасных изделий по австрийским рецептам.

Поскольку завод стоял на окраине города, прямо на трассе, то здесь ещё открыли круглосуточную столовую и автомастерскую.

После этого губернатор собрал всех более или менее успешных бизнесменов, привёз их ещё раз к Глебу на бывший завод «Салют» и с «барского плеча» объявил:

– Видите, у «Русского клуба» здесь всё получается. Вот вам цеха, мастерские, склады, стоянки, и с вас никто налогов брать не будет. Развивайтесь. А встанете на ноги – тогда и начнёте платить.

Дело закипело. Однако в стране началась гиперинфляция. И опять, как в начале перестройки, стали закрываться предприятия, только уже не государственные, а частные.