Гринин оказался талантливым администратором, стал получать хорошую зарплату. Фирма подарила ему, как многодетному отцу семейства, приличную квартиру недалеко от места работы.

И вдруг…

Гринин приехал к Глебу в ресторан «Речной». Но на этот раз был он немного не в себе.

Шла война на Кавказе, и людей «немного не в себе» было достаточно, но те воевали, а он… А он предложил Глебу морфий в шприц-ампулах. Целый железнодорожный рефрижератор, который стоял в тупике на нижнеокском перегоне. Если продать всё это в розницу, можно было получить миллиард. Самый сильный наркотик в мире – это деньги.

Глеб не стал выяснять, как к нему попал этот рефрижератор, и так было ясно: с войны. Материальная помощь от холостых друзей-однокурсников. Но шутить с такими вещами, как морфий, было нельзя. Тем более в таких гигантских объёмах.

Глеб понял по словам Гринина, что тот неадекватно оценивает этот необычный подарок. Очевидно, мозг парня отключился из-за фантастической суммы, плывущей к нему в руки.

Глеб тут же просчитал все чудовищные последствия этого «подарка».

Оставив Гринина на пару минут, передал указания Майору, чтобы тот загнал вагон с морфием на склады госрезерва. Понимал, что этот груз уже отследили и бандиты, и силовики.

И те и другие наверняка уже начали подчищать людей, причастных к этой афере. Только одни – для продажи товара, находившегося в вагоне, а другие – чтобы вернуть его медикам в госпитали.

А тут Гринин, отец уже четверых детей, обезумевший от сказочных перспектив возможного богатства…

Глеб тянул время и переключал разговор то на жену, то на детей Гринина. Но тот всё сильнее волновался. Сидел и дёргался. Он, очевидно, уже всё посчитал и в своих фантазиях сумел приспособить этот гигантский барыш для будущей богатой жизни.

Глеб понимал: если не сделает вид, что поможет, Гринин побежит в другое место. И как только Глебу на ухо доложили, что вагон в госрезерве, он сказал:

– Артём, ты понимаешь, что ты уже умер?

– Как умер?

– А так. Ты понимаешь, что теперь за тобой охотятся все наркоторговцы страны? И сейчас уже стоит задача не разбогатеть, а спасти тебя и твою семью.

Артём опустил голову и несколько минут сидел молча. Потом посмотрел на Глеба и зло выдавил:

– Решил всё себе хапнуть? Всё мало?! И так тысячи на тебя горбатятся. Хрен тебе… Я сам всё скину. Ты думаешь, я один?

– Нет, не думаю. Я думаю, что твои подельники уже покойники. Да и ты ещё жив, и твою семью не разорвали на куски только потому, что сидишь здесь, со мной.

Гринин смотрел на Глеба, и видно было, что он не верит ни одному его слову.

«Да, – подумал Глеб, – сильно стукнуло парня, но.»

И не успел Глеб развить свою мысль, как Гринин вскочил и побежал к выходу.

Заглянул охранник.

Глеб махнул рукой: «Пусть побегает, но далеко не отпускайте».

Охранник исчез.

Из ресторана Глеб сначала поехал к начальнику Нижнеокского военного округа. Рассказал историю вагона. Тот пообещал, что вагон со всем его содержимым отправит обратно на войну.

Затем Глеб встретился с вором в законе Серёжей-Дипломатом. Тому «засвеченная» наркота была не нужна, своих проблем хватало.

А Гринин исчез. Его долго искали. Дома он не появлялся. После того как в гаражном кооперативе нашли три трупа офицеров медицинской и интендантской службы, Майор от греха подальше семью несостоявшегося миллиардера вывез в надёжное место.

Самого Гринина задержали у складов госрезерва. Он знал, что всё самое ценное имущество «Русского клуба» хранится там, и пытался проникнуть на охраняемую территорию.

Склады госрезерва появились в поле деятельности «Русского клуба» после того, как из Польши пришло сразу десять двадцатитонных контейнеров с западным ширпотребом и возникла проблема с его быстрой реализацией.

Контейнеры эти надо было где-то хранить, вернее, товар из них. Глебу помог Джордж Болдин:

– Езжай к «Николаю Захарычу» на улицу Новикова-Прибоя.

– Кто этот Николай Захарыч? – удивился Глеб.

– Это так называют неприкосновенный запас – «Николай Захарыч», склады госрезерва, там целый город из ангаров. Склады сейчас опустели, но охраняют их, как и раньше, очень строго. Финансирование охраны идёт по отдельной статье прямо из Москвы.

Глеб поехал.

О госрезерве он знал, наверное, как и каждый гражданин страны, что это неприкосновенный запас продовольствия и иных ресурсов, которые хранятся на специальных складах и в подземных хранилищах на случай чрезвычайных ситуаций: катастроф, неурожая и, не дай Бог, войны.

Склады, куда ехал Глеб, находились на самой окраине Нижнеокска, на пересечении железнодорожных путей и автомагистралей и к тому же недалеко от аэропорта.

Огромная территория была огорожена высоким двойным забором с колючей проволокой и охранялась собаками. Всё было как по линеечке, к каждому блоку складов вели железнодорожная ветка и хорошо обустроенная дорога.

Имелись пропускные шлюзы и на въезд, и отдельно на выезд. Везде стояли люди в форме и с оружием.

Глеб ехал по звонку. Его встретил начальник охраны и повёл на территорию. Видно было, что, несмотря на видимую строгость, здесь давно ничего не ввозили и не вывозили, всё внутри было по-простому, по-домашнему, а территория поросла травой.

Все склады стояли пустые, везде были порядок, чистота и сухие проветриваемые помещения.

– И давно так? – спросил Глеб.

– Да уж несколько лет. Горбачёв разрешил склады опустошить. Людям в его времена вообще есть было нечего. И правильно сделал, – вздохнул начальник охраны. – Если бы не распечатали «энзэ», народ бы сам всё смёл.

– Я бы хотел арендовать склады, не все, конечно.

– Это не ко мне. Есть директор этих складов, но его надо искать дома, он здесь уже полгода не появляется. Я только охраняю. Договоритесь, вот тогда и побеседуем, – подмигнул Глебу повеселевший начальник охраны.

Глеб нашёл директора, договорился, и фирма «Русский клуб» арендовала надёжные склады от «Николая Захарыча».

И вот именно там задержали безумного человека, пытавшегося попасть внутрь. Документов у него не было, ни одного разумного слова от него добиться не смогли. Оборванный, голодный, худой, с бешеными глазами, вслух подсчитывающий какие-то миллионы и миллиарды. Его связали и отправили в психиатрическую клинику на окраине Нижнеокска.

Глеб съездил туда.

Да, это был он, Артём Гринин.

Когда-то умный, хороший парень, пока не коснулся возможности необычайно разбогатеть, причём сразу. Но такое богатство никогда не оставляет людей в прежнем состоянии. Многие, получив, как им кажется, такой подарок судьбы, меняются – как правило, в худшую сторону, причём очень быстро. И это был не единственный случай.

Что-то подобное произошло и с Евгением Буслаевым, который пришёл к Глебу на приём в офис «Русского клуба» прямо в походной одежде. Представился заядлым охотником и рассказал, что у них сейчас возникла большая проблема с патронами: их в полной сборке перестали выпускать. Заводы позакрывались. Пожаловался, что приходится покупать отдельно гильзы, капсулы, порох, пыжи, дробь, чтобы собрать патроны для ружей.

Пыж – самая трудоёмкая в изготовлении деталь патрона. И нигде нет картона нужной толщины. Но даже если есть картон, пыжи из него надо резать ножницами вручную, по нескольку штук на патрон. А они разного калибра, значит, и пыжи должны быть разного размера.

Охотник убеждал Глеба в течение пятнадцати минут, что жизнь у охотников из-за отсутствия в продаже пыжей стала просто невыносимой, хоть вешайся.

Глеб терпеливо слушал этого полноватого и лысоватого мужчину с хитрецой в глазах.

Оказалось, что Буслаев уже всё придумал. Нашёл, где взять картон, – в местном издательстве валяются ненужные обрезки, и руководство ещё заплатит Глебу Андреевичу за вывоз. Придумал и мини-пресс сразу со всеми калибрами пыжей. Этот пресс может работать двадцать четыре часа в сутки и выдавливать по двенадцать пыжей в секунду. Сказал, что знает директоров всех охотничьих магазинов и с ними уже переговорил: те готовы взять пыжи в любых количествах. Спрос на них огромен. Они с Глебом озолотятся.

Охотников только в одной Нижнеокской области сотни тысяч! Глеб и не подозревал об этом.

Глеб поинтересовался у посетителя:

– А скажи мне, Женя, зачем тебе я?

– Э, Глеб Андреевич, этот бизнес связан с оружием, а где оружие, там и бандиты. Ну, у бандитов вы знаете, какие методы, а я боли боюсь. Если меня бить начнут, то я всех сдам и всё отдам. Но если мы договоримся, то я уверен, что вы меня защитите.

– Хорошо. Сейчас я вызову директора одного из своих предприятий, Седова Игоря Ивановича. Он, кажется, охотник. Вы с ним и побеседуйте.

– Да я его знаю. Мы с ним вместе охотимся. Я и брата его знаю, Евгения, заслуженного артиста России, друга Юрия Никулина. Они мне и посоветовали к вам на приём прийти.

Глеб встречался со старшим из братьев Седовых, Евгением, в Голландии.

Евгений был там на гастролях, а Глеб по делам «Русского клуба». Выпала свободная минута, и он сходил на представление своего земляка. После они вдвоём посидели в местном кафе. Евгений не был в России пять лет, и Глеб стал ему рассказывать, как он и ему подобные русские бизнесмены перестраивают, перекраивают, переделывают Россию под Запад. В ответ Глеб услышал весьма интересную историю.

С Седовым на гастроли приехал уникальный русский аттракцион «Мир животных – мир друзей». Там выступало много животных: и козы, и свиньи, и гуси, и собаки с кошками, но солировал бурый сибирский медведь по имени Прохор – гигантское животное весом под шестьсот килограммов. Он был страшен в своём величии, но с очень добрым характером. С Прохором работал опытнейший дрессировщик, который мог, придя в гости, через полчаса заставить рыбок из вашего аквариума прыгать через его обручальное кольцо.

На гастролях в Голландии дрессировщик заболел, и голландские служащие, проявив инициативу, кормили Прохора не сырым мясом, а модным генно-модифицированным кормом и тщательно вычистили клетку медведя, а его самого вымыли всеми имеющимися моющими средствами до скрипа шерсти.

Прохор от их «заботы» забегал по клетке как сумасшедший и умер.

Как ругался дрессировщик, как он материл этих работников! Выяснилось, что сверхправильные голландцы своей «заботой» лишили животное его иммунной защиты.

– Это к чему ты мне рассказал? – не понял Глеб.

– Это к тому, что и с Россией с вашей помощью может случиться такая же история. Такие же уборщики из Европы или Америки усердно вам навязывают своё понимание, как надо жить, и заставляют подгонять российскую жизнь под привычную для них среду обитания. Запад тысячелетиями шёл к своему европейскому «райскому саду», а вы сейчас хотите по их красивым картинкам сделать из России Швейцарию в одну минуту. Не спешите вы перестраивать Россию под западную цивилизацию. Не получится. Россия идёт своим путём, пусть тяжёлым, трудным, но своим, – развёл руками Евгений.

И Глеб был с ним согласен. Согласился он и с Буслаевым, что пыжи надо делать из русского картона, а не ждать подачек из-за границы.

Фирма «Русский клуб» открыла цех по производству пыжей, и вскоре ими была завалена вся Нижнеокская область. Потом соседние регионы, а через полгода Москва и Питер. Себестоимость была копеечная, а прибыль миллионная.

Но Глеб понимал, что эта монополия скоро закончится. И когда на «Русский клуб» вышла крупнейшая австрогерманская оружейная фирма «Ваффе-ягд» с предложением о сотрудничестве, Глеб почувствовал, что здесь будет интересное дело.

Австрийцы сказали, что пыжи – это «смех на лужайке», а вот сборка и торговля хорошими охотничьими винтовками с австрийской оптикой в России – это уже миллиардные прибыли. Они тщательно изучили этот рынок в мире, и Россия пока оставалась за бортом.

Дело было связано с перспективой заключения договора на производство охотничьего оружия, и Глеб решил на встречу в австрийскую фирму «Ваффе-ягд» отправить автора проекта пыжей Евгения Буслаева.

Фирма солидная, основал её в 1956 году герр Николаус Хофман. В девяностые руководил фирмой его сын – Хельмут Хофман.

Из собственного опыта Глеб знал, что западные бизнесмены, как правило, вначале нагоняли такого форса, что многие начинающие русские предприниматели терялись, попадая в полную зависимость от них, и получали копейки, а вся прибыль шла западным «товарищам». Что почти и произошло во время пребывания Буслаева в Вене. Хельмут подарил ему сверхдорогую охотничью винтовку, и тот от счастья готов был подписать всё. Это понял Глеб из телефонных разговоров с Евгением и немедленно вылетел в Вену, прихватив Полину Серебрякову, своего начальника отдела переводчиков.

Как оказалось, Буслаев ушёл в пивной запой, во время которого рассказывал австриякам через их переводчика про золотые горы, и что всё им решит, и что он самый главный в «Русском клубе». Пришлось Глебу его поправить, благо Серебрякова прекрасно знала язык и объяснила австриякам, кто есть кто. После чего Женя пить пиво бросил и стал тише воды и ниже травы.

По возвращении в Нижнеокск Глеб начал готовиться к ответному визиту владельцев фирмы «Ваффе-ягд», во время которого должно было состояться подписание договора о совместной деятельности. С этой целью он выкупил цех на Курбатовском заводе и начал оформлять его под лицензирование на сборку охотничьего оружия.

По стечению обстоятельств во времена Второй мировой Николаус Хофман воевал против СССР. В 1943 году попал в плен под Сталинградом и был этапирован в Нижнеокск на строительство Чкаловской лестницы. После окончания её строительства в 1949 году за примерный труд был освобождён и отправлен в Вену.

С тех пор Николаус мечтал ещё раз побывать в Нижнеокске. И вот такая возможность представилась.

Бывший солдат Третьего рейха, а теперь старый человек, герр Хофман оказался на редкость энергичным и крепким. Он был обут в хромовые сапоги, одет в полувоенную форму, а на голове у него была австрийская полевая кепка. К нему Глеб приставил переводчицу, которая ранее была в Вене.

Герр Хофман был очень рад побывать в городе своей военной, хотя и пленной молодости. И, несмотря на возраст, очень много пил русской водки, а выпив, гулял по центральной площади и распевал «Катюшу», которую знал наизусть на русском языке.

Странное поведение пожилого иностранца вызывало недоумение прохожих, удивляло оно и Глеба.

Переводчица герра Хофмана всё разъяснила Глебу.

В плен он был взят унтер-офицером. Поэтому на стройке Чкаловской лестницы был поставлен бригадиром и ходил подписывать выполненную дневную норму работ к русской нормировщице Кате. И конечно, влюбился в неё.

А русские очень часто пели песню «Катюша».

Он даже выучил первый куплет:

И был в полной уверенности, что эта песня посвящена его Кате. И вот теперь, через пятьдесят лет, опять высокий берег, туманы… Нахлынули воспоминания о прекрасной русской девушке.

Конечно, он хотел её разыскать.

Но в архивах не нашлось никаких документов, никакой информации о том, где она теперь и что с ней стало.

Основатель фирмы «Ваффе-ягд» во время пребывания в Нижнеокске часто приходил на откос и подолгу стоял на верхней площадке им построенной лестницы. Он с тоской смотрел в даль российских просторов, которые их «великая» нация так и не смогла завоевать силой военной интервенции. Так думал Хофман или просто вспоминал свою первую любовь, доподлинно не известно.

«Русский клуб» и «Ваффе-ягд» подписали договор о намерениях по сборке охотничьих винтовок в Нижнеокске. Деревянные приклады изготавливались на Семёновской хохломской фабрике, кожаные патронташи и чехлы привозились с Богородской кожевенной фабрики. Австрийцы, со своей стороны, поставляли полный комплект механизмов для винтовок, в том числе и оптику. Сборка же должна была осуществляться в Нижнеокске, на заводе Курбатова.

Проект заработал, но Буслаев, которого в фирме теперь называли просто Бусля, к нему никакого отношения уже не имел. Торговля пыжами, как и предсказывали австрияки, со временем заглохла. Из-за границы пошли дешёвые уже готовые охотничьи патроны любого калибра. Пыжи фирмы «Русский клуб» стали нужны только единицам, истинным любителям пострелять.

Как доложил потом Майор, Буслаев успел скопить приличное состояние на пыжах, воруя деньги от сбыта продукции. И где-то около миллиона долларов закопал в погребе охотничьей заимки.

Отойдя от фирмы «Русский клуб», Буслаев превратился в плохо одетого, неухоженного, одинокого человека, который знал, что у него есть клад, и которому было наплевать на своё одиночество, неряшливый вид и неухоженность. Он жил грёзами, что может в любой момент откопать эти деньги, отмыться, побриться, надеть белый костюм, облиться одеколоном и, распихав деньги по карманам, отбыть на белоснежном лайнере с самой красивой девушкой Нижнеокска в направлении Канарских островов. Вкушать там устрицы, запивая столетним французским коньяком. Деньги у него на все эти мечты были.

Но Глеб так и не увидел Женю в белом костюме на белом лайнере и с красивой девушкой. Бусле было достаточно того, что он всё это имеет в своём воображении и потенциально может осуществить в будущем.

Вот такие Серёжи и Жени всё чаще и чаще стали возникать и быстро исчезать в эти годы неожиданных денег и небывалых возможностей. Они приходили к Глебу, объясняли идею, а когда «Русский клуб» подхватывал и доводил её до успеха, инициаторы или довольствовались успешным проектом и своим процентом от него, или, наворовавшись, пропадали. Глеб иногда сам закрывал прибыльное, но заражённое человеческой непорядочностью направление.

Для успешной работы фирмы была выкуплена автобаза предприятия «Рязаньтрубопроводстрой», которая обеспечивала транспортом строительство газопровода «Уренгой – Помары – Ужгород». Там было около сотни автомобилей и автобусов. На этой автобазе «Русский клуб» открыл логистический центр.

Казалось, этот вид деятельности никакого отношения не имеет к развитию сети казино «Русского клуба», но цепь событий, связанных с выкупом автобазы, привела не к расширению сети казино, а к окончательному закрытию этого направления.

По договорённости с руководителем российского АО «Автодор» Глеб организовал поставки автомобилей «Жигули» от тольяттинского ВАЗа в Нижнеокск. Оплатой за доставку груза были те же «Жигули».

Первая партия из ста автомобилей была успешно продана, но затем из-за смены руководства ВАЗа этот проект встал.

Однако Глебом уже была выкуплена база отдыха «Автодора» на окраине Зелёного Бора, где работники «Русского клуба» стали бесплатно отдыхать и проходить профилактическое лечение. После открытия базы отдыха возникла идея развить туристическое направление. Одно цепляло другое.

Были установлены хорошие контакты с губернатором Краснодарского края Егоровым. Он предложил Глебу начать осваивать Дагомысский гостиничный комплекс, состоявший из двух гостиниц и мотеля, которые ещё в советские времена построили болгары.

Глеб отправил команду во главе с болгарином открыть и там казино. Подобрали помещение, обучили персонал, и через месяц казино заработало. Там произошёл интересный случай.

Время и память иногда как будто издеваются над разумом. Вот воткнётся в голову что-то такое, что никак не может человек выкинуть из памяти, хотя умом понимает, что ничего изменить уже нельзя, и время прошло, и забыть это надо, но память не даёт, и человек бессмысленно и долго мучается.

История была давняя, корни ее уходили в студенчество Глеба.

Учась в Ленинградском государственном университете, он снимал комнатку в двадцатисемикомнатной коммуналке на Васильевском острове. Из всех соседей же близко сошёлся только с бабой Маней и архивариусом Рафаилычем. И если у соседки он пил чай, то у соседа-архивариуса Глеб познавал историю человеческой цивилизации.

Рафаилыч, длинный, худой, постоянно кашляющий, в очках с дужкой, перевязанной синей изолентой, остался в памяти Глеба как человек, у которого в руках постоянно была книга. Круглосуточно работавшее радио нисколько ему не мешало, потому что он был туг на уши. Верхняя лампочка под жёлтым абажуром давным-давно перегорела, а единственное окно на улицу было так сильно затянуто паутиной, что казалось какой-то сюрреалистической картиной, слегка подсвеченной дневным светом. В его маленькой комнатке были кровать и письменный стол с зелёной настольной лампой в виде гриба. Остальное свободное пространство занимали стеллажи с книгами от пола до потолка. И всё это было покрыто полумраком.

На стеллажах не было художественных книг, там были собраны энциклопедии на русском, английском, французском, немецком и латинском языках. Рафаилыч знал все эти языки, но самое главное было в том, что благодаря этой своей библиотеке он знал всё, что происходило в истории человеческой цивилизации. А зная это, он легко и точно определял, какое событие может произойти в будущем.

«В жизни случайностей нет», – любил повторять Рафаилыч.

Всё это необычайно заинтересовало Глеба, и он вначале часами, а затем сутками пропадал в этой соседской библиотеке, слушая анализы событий и утверждения архивариуса. А Рафаилыч был этому только рад. Через сведения, почерпнутые из энциклопедий, он, как взмах крыла бабочки иногда порождает цунами, порождал в голове Глеба жажду к знаниям.

После лекций в университете Глеб бежал к соседу по коммуналке, и они разбирали исторические изменения в странах мира сквозь призму других событий. И всё совпадало, и всё можно было предвидеть. Надо было лишь повнимательней посмотреть не только себе под ноги, но и вокруг себя. Все события и явления в конечном итоге предопределены высшим разумом. Человек – единственное существо на планете, которое благодаря данному ему разуму имеет право выбора своих реакций на всё происходящее в нашем мире. А динозавры не имели разума и, хотя жили и властвовали на планете миллионы лет, вымерли потому, что действовали в период страшного катаклизма лишь одним способом: бежали и прятались. И эта однотипность действий их не спасла.

Глебу была интересна такая теория Рафаилыча, и он увлёкся анализом того, что происходит вокруг. И даже стал находить объяснение действиям исторических личностей и видеть связь между различными событиями. Так, например, ему стало ясно, что трагедия на Чернобыльской атомной станции предопределила трагедию развала СССР. А работа в космосе на станции «Мир» предопределила начавшуюся в девяностые годы «дружбу» с американцами.

И так везде и всюду. Глеб был поражён.

Всё это сильно увлекало его, но не мешало учёбе.

Глеб шёл на красный диплом. Последний экзамен у него принимал молодой талантливый профессор Ковалёв.

Во время экзамена Глеб ответил отлично, со стороны можно было подумать – два приятеля болтают. Только один был уже профессором, а другой студентом. Один был экзаменуемым, а другой экзаменатором. По окончании этой дружеской беседы профессор Ковалёв что-то черкнул у себя в ведомости, затем в зачётке, закрыл её и, зная, что это последний экзамен в университете, пожал руку Глебу и пожелал успехов.

Глеб в полной уверенности, что получил пятёрку, вышел из аудитории и только на улице посмотрел в зачётку. Там стояло «хорошо». Он был удивлён. Это была единственная его четвёрка за пять лет учёбы в университете.

Он бросился назад в аудиторию. Профессора там уже не было, но Глеб его поймал на кафедре. Ковалёв выслушал, посмотрел на зачётку и вернул как ни в чём не бывало, улыбаясь: «Успехов, товарищ бывший студент, успехов. Да и ведомость я уже сдал в деканат. Не в оценках счастье, а в знаниях, а они у вас есть».

Глеб долго стоял на месте как громом поражённый. Нет, не из-за четвёрки, а из-за несправедливости: он знал предмет на отлично. И почему с ним так поступили, он не понимал.

А всё непонятное очень обидно и неприятно.

Он ещё несколько раз пытался добиться справедливости в деканате. Но наталкивался на стену холода и непонимания проблемы: «Что тебе надо, студент? Иди себе…»

Прошло много лет, но эта оценка нет-нет да и всплывала в памяти.

Из-за четвёрки его не оставили на кафедре. Может, это было и к лучшему и судьба распорядилась правильно.

Глеб, слушая Рафаилыча, всегда задавал сам себе один и тот же вопрос: так для чего же человеку был дан разум? Материя, из которой состоит человек, создана высшим разумом около четырнадцати миллиардов лет назад, а мозгу человека в том виде, каков он есть сейчас, всего-навсего пятьдесят тысяч лет. Почему так? Эти вопросы беспокоили Глеба. И он не понимал, что делать с этим беспокойством ищущей души.

Хорошо, что началась перестройка и переключила его мозг с решения тайн мироздания на решение простых житейских проблем после возвращения в Нижнеокск. Как тут было не вспомнить слова Рафаилыча о том, что наша жизнь пронизана событиями, которые тянут одно другое, надо лишь нащупать эту ниточку, и тогда придёт понимание всего происходящего.

Со временем Глеб постепенно стал осознавать, что всё же именно эта ковалёвская четвёрка резко изменила его жизнь.

И со временем он решил найти профессора Ковалёва и узнать, почему тот тогда её поставил.

После самостоятельных, долгих, но, увы, безрезультатных поисков Глеб поручил Майору разыскать Ковалёва.

Но и его результат был отрицательный.

В своё время Ковалёв быстро шёл вверх по служебной лестнице. В перестройку был уже проректором, потом стал ректором коммерческого полулегального вуза. Потом было уголовное дело по торговле дипломами. Срок. А дальше его следы затерялись.

Обнаружились они неожиданно – на открытии казино в Дагомысе под Сочи. Там швейцар, кланяясь, открывал двери в гостиницу, и Глеба в этот момент что-то резануло. Но распутыванию этого предчувствия предшествовала одна колоритная сцена.

В полдень Глеб вышел из гостиницы и спустился к морю, его догнал Майор. Они присели в кафе, откуда доносились ароматы восточной кухни, и заказали обед. Мимо кафе проходила семейная пара с девочками-близняшками. К своему удивлению, Глеб узнал в мужчине болгарина с семьёй.

– Да, – сказал Майор, – я его вызвал на всякий случай.

Жена болгарина, высокого роста, в туфлях на платформе и в огромной шляпе, прогуливалась, гордо неся своё тело, но при этом не забывала о соблюдении равновесия, которое регулировала, опираясь на зачехлённый красный зонт, больше похожий на королевскую трость. И конечно, эта эффектная женщина, размечтавшись, забыла, что на набережной есть неровности, и, сделав очередной шаг, неожиданно запнулась, нога её соскользнула с правой туфельки-платформы. Её муж, моментально среагировав на возникшую опасность, превратился из безразличного человека в быстрого леопарда.

Он успел подхватить её. Но туфелька осталась на мраморной плите с оборванной тесёмкой, а великолепная ножка жены повисла в воздухе. Болгарин, тут же распихав гуляющих, поднял и по-будничному, как у себя дома, стал осматривать туфельку. Дочки тоже перестали играть и резвиться и, присев на корточки, как два букетика, стали внимательно следить за тем, что делает папа.

А папа, осмотрев туфельку и оценив проблему, достал из кармана перочинный ножичек и приступил к ремонту ремешка.

Вокруг этой сцены моментально образовались зрители. В основном отдыхающие, разогретые солнцем и дагомысским вином. Наиболее активные стали предполагать: «Сейчас муж изрежет туфлю-платформу, взвалит жену на плечо и понесёт в гостиницу», другие: «Нет, он стащит вторую туфлю, а мамашу зарежет, для чего и достал нож». Третьи начали спорить, что нет, мужик отдаст свои шлёпанцы жене, а ножом сам себя зарежет. Споры, шум, толкотня.

Но семейство совсем не обращало внимания на то, что происходило вокруг них. Муж спокойно чинил туфельку.

А толпа всё увеличивалась и увеличивалась.

Задние, не видевшие, что происходит на самом деле, спрашивали передних. Начались предположения. Кто-то решил, что кого-то задавили, другой – что обокрали, третий заверил, что женщина упала в люк канализации, а те, кто стоял ещё дальше, предполагали, что поймали инопланетянина или американского шпиона.

Те, которые поверили в свои версии, перешли от словесного доказывания гипотез к рукоприкладству. Толпа возбудилась, загудела и запульсировала.

И неизвестно, чем бы это закончилось, если бы болгарин быстро не починил ремешок. Он сложил ножичек, осмотрел ещё раз свою работу и аккуратно, с нежностью вернул туфельку на прежнее место. Причём, застёгивая замочек, он нежно поцеловал стройную ножку своей супруги. Девочки, как будто только этого и ждали, тут же забегали как ни в чём не бывало вокруг папы и мамы.

Жена, опять встав на платформу, выпрямилась, гордо вскинула голову и пошла дальше по набережной во главе своего семейства.

Толпа расступилась, и… вначале один хлопок, потом второй, затем шквал оваций разразился им вслед.

Глеб с Майором тоже зааплодировали, а болгарин, разглядев в кафе шефа, смутился, хотел подойти, но, увидев, что жена пошла дальше, последовал за ней.

– Вот тебе и комитетчик, – улыбнулся Глеб Майору.

Но заноза в голове, связанная со швейцаром, не давала расслабиться, и Глеб попросил Майора проверить, что за личность этот швейцар в гостинице.

Через сутки Майор пришёл к Глебу в номер и сказал:

– Не знаю, как вы это поняли, шеф, но это тот самый профессор Ковалёв.

Потом Майор пригласил швейцара в номер.

– Ковалёв? – с порога спросил его Глеб.

Швейцар обречённо сел на стул и ответил:

– Да.

Потом помолчал и добавил:

– Был Ковалёв, да весь вышел, теперь Баженов.

Он понял, что ничего неприятного его не ждёт, и, расслабившись, долго рассказывал про свою несчастную жизнь и даже плакал.

Наконец Глеб спросил Ковалёва:

– А ты меня узнал?

– Нет, – приглядевшись, ответил тот.

Тогда Глеб рассказал историю о той злосчастной четвёрке. И спросил конкретно, почему он тогда получил эту оценку. Ковалёв посмотрел на него как на ненормального и сказал, что да – он был тогда профессором, что да – принимал экзамены, но четвёрку эту не помнит.

Глеб не поверил ему. «Как так? – подумал он. – Я вот помню это всю свою жизнь, а он забыл. Врёт». И опять, уже в подробностях, рассказал о том случае, пытаясь освежить его память. Но профессор-швейцар только качал головой и твердил, что ничего не помнит, мало ли кто и как ему сдавал экзамены, он тогда денег за это не брал. А четвёрка или пятёрка – всё условно, не в оценке счастье, а в знаниях.

– И в чём моя вина?

– Да ни в чём! Иди.

И он отпустил швейцара, а Майору сказал:

– Дай ему денег и сделай так, чтоб я его больше никогда не видел.

Заноза из памяти была вынута. Профессор Ковалёв тут был ни при чём, это были шутки судьбы. Если бы Глебу тогда поставили пятёрку, сегодня он был бы не создателем и руководителем «Русского клуба», а, возможно, таким же швейцаром, как этот бывший профессор, и открывал бы двери другому герою нового времени. И почему-то в тот момент Глеб подумал о предопределённости своего пути.

После открытия дагомысское казино перестало интересовать Глеба как предприятие. Оно стало для него таким же скучным и нелепым казусом, как и необъяснимое поведение азартных людей, которые проигрывают и проигрывают с маниакальным упорством. Он понял, что всё в казино основано на обмане и часто ломает судьбы слабых людей. Да ещё Трухин доложил, что болгарин стал работать только на свой карман, а Маза продал свою долю в этом бизнесе грузинским ворам в законе.

Вся жизнь игра, а казино – это не игра, это беда.

И Глеб дал команду Майору закрыть все казино «Русского клуба». К этому времени только в Нижнеокске их работало пять. И именно закрыть, а не продать. Хотя бизнесменов, желавших купить казино, было много. Им всем хотелось стать хозяевами «рулетки» с гарантированной постоянной выручкой и этим подстраховать свой основной бизнес. Как всегда, Майор воспринял это без эмоций и всё сделал быстро и чётко.

И в этой мутной воде новой жизни каждый «ловил рыбку» по-своему. Многие даже не обращали внимания на изменения, которые происходили в их жизни, поведении, психике. Так и у Глеба после проекта «Казино» появилось странное чувство, что он под постоянным контролем. И это чувство усилилось после того, как по настоянию болгарина внутри и вокруг казино поставили огромное количество камер. Глебу показывали эти видео. Там люди, абсолютно уверенные, что на них никто не смотрит, делали такие вещи, которые, казалось бы, не могут прийти в голову нормальному человеку.

После просмотра таких кадров Глебу было не по себе, он стал и себя ощущать под постоянным наблюдением. Его всё время сопровождали, на встречах за ним наблюдали. От него отсекали всех, как кому-то казалось, ненужных людей: просителей, негодяев, потных, пьяных, дурно пахнувших, безобразно выглядевших, оравших, шептавших, просто надоедливых.

Дозвониться до него могли уже только по спецсвязи, достучаться до него могли уже только сверху, и то не все.

Он почувствовал себя как бы в коконе, словно он вернулся в раннее детство, где мама вела Глеба в садик, а он мечтал быть птицей. Мама крепко держала его за ладошку, а вверху, над ними, свободные, как ветер, летали птицы. Как он им завидовал! И думал, что вот вырастет большой, освободится от маминой руки и станет свободным.

Вышло наоборот.

Из простого парня, доброго, открытого и весёлого, он превращался в экзотическое животное, покрытое панцирем, да ещё и запертое в клетку. Всё время под наблюдением, всё время под охраной.

От такого психологического давления Глеб начал думать, что ещё немного – и с ним произойдёт что-то ужасное.

Дальше – больше. У него стали возникать мысли, что он скоро будет не он. Глеб стал бояться жить без охраны. Hie потому, что был трусом, а потому, что это вошло в привычку. В отсутствие охраны он уже чувствовал себя неуютно, точно так же, как ощущал бы себя, выйдя на улицу без брюк. Стал привыкать к постоянной слежке за собой. И думал: а как он выглядит в минуту, когда за ним наблюдают? Причёсан ли, не заляпаны ли ботинки, ровно ли сидит галстук?

Дом охраняют, семью охраняют, его охраняют. И везде Майор, Майор, Майор… И вместо свободы появилась тоска. И вопрос: «Это то, к чему я стремился? Это то, как живут все эти бедные богатые люди? Если так, зачем это богатство, деньги и положение?»

Вырваться из этого кольца ограничений было практически невозможно. Если порвать это кольцо, то масса, которая хлынет извне, просто могла его раздавить.

Надо было что-то с этими мыслями и этим положением делать.

Глеб вспомнил весьма курьёзный случай, который произошёл вскоре после того, как он стал использовать два сотовых телефона с разными операторами связи и с разными номерами. Однажды он отправил случайно с одного телефона СМС «Как дела?» на другой свой сотовый телефон. И забыл.

А потом посмотрел на второй телефон, увидел свою же СМС и, не поняв, кто ему написал, но решив, что раз прислали на его новый номер, то это кто-то свой, ответил: «Нормально. А у тебя?» Потом отвлёкся, увидел на экране другого телефона это сообщение и вновь ответил: «Да тоже ничего, а у тебя что нового?»

И началась его осторожная, предельно вежливая переписка с самим собой. Боясь обидеть того, кто с ним переписывался, Глеб отвечал собеседнику и задавал ему вопросы очень деликатно. Незнакомец был столь же тактичен.

Глебу был приятен тон этих переписок. И это не было подконтрольно его службе безопасности. Это был глоток свободы. Узкая лазейка в кольце его ограничений.

Но внезапно Глеб понял, что отвечает сам себе, и очень огорчился.

В конце концов он вызвал Майора, велел до минимума сократить охрану и контроль за ним.

– Задача ясна. Сделаем, Глеб Андреевич.

– Сделай и побыстрее, а то мне жить стало неудобно.

Озадаченный, Майор ушёл, а Глебу стало стыдно, что отвлекает людей по пустякам.

– Да и вообще, – сказал он сам себе вслух. – Пора заканчивать это самокопание, делом надо заниматься.

По основным трассам при выезде из города так и просились супермаркеты с широким ассортиментом товаров для дома, отдыха, путешествий и сада-огорода. Чтобы людям было удобно заехать в супермаркет и прикупить всё, что требовалось за городом.

На открытие первого супермаркета «Русского клуба» приехал губернатор Певцов с Томасом Пикерингом, послом США в России.

Таким образом губернатор хотел показать американцам, как смело и уверенно бывшие «узники коммунизма» идут к капитализму.

Супермаркет получился огромный, светлый, удобный. В нём было всё, что могло понадобиться для жизни. Там даже разместили несколько «Волг» и «Газелей» в качестве выставочных экземпляров. Были и продукты, и промтовары, и хозяйственный инвентарь. А также кафе с горячими обедами. На улице при входе жарили шашлыки и пекли лаваш.

Возглавил этот супермаркет Трубников Владимир Петрович. Глеб пригласил его к себе для строительства, и тот так и остался директором.

Мужчина серьёзный, большой и солидный. Одевался на работу строго: в костюм и галстук. Правда, в кроссовках. Это, как он считал, была дань современности, чтобы все видели: он «за» и в строгом костюме «прошлого», и в обуви «настоящего».

Супермаркет был готов к открытию с десяти часов утра. Но Глеб знал, что губернатор в данный момент, непринужденно болтая по-английски с послом США, гуляет по центру Нижнеокска, показывая горожанам этого высокопоставленного американца, как в России водили слона по улицам.

Открытие отложили.

К часу дня прибыл кортеж из «Чаек» и «Волг». Посла познакомили с Глебом и директором супермаркета. Они вместе вошли в первый супермаркет губернии и направились вдоль прилавков, всему удивляясь и всем восхищаясь.

В кафе посол пригубил стакан томатного сока и, помахав ручкой, отбыл вместе с губернатором в его загородную резиденцию Зелёный Бор.

Уезжая, Борис успел шепнуть Глебу: «Молодец!»

Глеб, довольный, поблагодарил директора, коллектив супермаркета и поехал в свой офис на Ильинку.

Трубников поспешил к себе в кабинет. Он был до перестройки крупным строительным руководителем. Строил много и хорошо в Нижнеокске и других городах.

Но бес попутал.

Когда только пахнуло свободой и народ немного раскрепостился, Владимир Петрович, как и многие большие начальники, следуя «моде», позволил себе роман с секретаршей. Она была юна и красива. Не успели они встретиться пару раз, как девушка заявила, что беременна, и начала вести себя как хозяйка всего строительного управления.

Супруга Владимира Петровича работала в этом же управлении. Их сын только поступил в строительный институт. И тут такая история.

Жена слегла, у неё от переживаний отнялись ноги. Сын бросил институт.

Финансирование строительной отрасли резко сократилось, и господин Трубников остался совсем без денег. Юная секретарша исчезла, её беременность оказалась ложной. Жена, ставшая инвалидом, лежала дома, а сын без дела мотался по городу. Вот в это самое время к Трубникову и приехал Глеб.

Владимир Петрович видел Глеба раньше несколько раз. Но, как человек бывшей партийной системы, прошедший все ступени иерархии от монтажника до начальника крупного управления, недолюбливал Глеба. Считал его выскочкой, мошенником, как и всех остальных предпринимателей, случайно выброшенных пеной перестройки на золотой берег.

Но Глеб предложил заниматься его любимым делом – строительством, и он скрепя сердце согласился.

Сынок его, Ваня, стал часто заезжать к папе на новую работу и лазил по строительным задворкам. Там подружился с азиатами и пристрастился к травке, а затем к героину. Что только ни делал Владимир Петрович, чтобы отвадить его от этой гадости!

И сутками держал запертым в одном из ангаров, и бил, и выгонял из дома – ничего не помогало. Ваня исчезал на какое-то время, потом Трубникову докладывали, что его чадо опять болтается по баракам.

Вот и сегодня, в ночь перед открытием супермаркета, отец отловил сына, притащил к себе в офис и пристегнул наручником к чугунной батарее, чтобы тот не смог помешать ответственному мероприятию.

После торжественного открытия супермаркета Владимир Петрович прибежал в кабинет и, увидев сына на полу, в ломке, бьющегося в конвульсиях, заплакал. Он помнил, каким Ваня был красивым и умным мальчиком. Какая у них была хорошая семья. Верная жена, мальчишка, светленький, словно ангелочек. Казалось, вырастет он на радость родителям и всем добрым людям. И вдруг эта перестройка…

И такая тоска подкатила к сердцу Владимира Петровича, такая боль, что он бросился к сыну, упал на колени, отстегнул его от батареи и обнял, прижал к себе. Тельце оказалось настолько худым и хрупким, что Владимир Петрович зарыдал от жалости: «Сынок, сыночек, прости, родной».

Ваня тоже прижался к отцу, тоже обхватил его, как мог, и зашептал на ухо: «Зачем? Зачем вы меня родили?» Но отец его не слушал, он только рыдал и твердил: «Я не виноват, не виноват». А Ваня спросил: «А кто виноват? Кто?!» И, вытащив из кармана длинное шило, сильно, с размаха ударил отца в спину.

Владимир Петрович вздрогнул, но сына не отпустил. А тот ударил ещё раз. Потом ещё и ещё. Бил до тех пор, пока отец не обмяк и не повалился на пол.

Их нашли к вечеру.

Безумного юношу и его отца, уже мёртвых. Оба лежали в огромной луже из мочи и крови.

Глеб знал про сына Владимира Петровича, несколько раз предлагал отправить парня в монастырь под селом Оранки, где православные священники излечивали даже конченых наркоманов. Но в своём былом величии коммунист Трубников не верил ни Глебу, ни церкви.

Прошлое сопротивлялось, никак не отступало, постоянно цепляло и шло рядом с Глебом.